Հայկական Քաղաքագիտական Հանդես

download1

Հայկական Քաղաքագիտական Հանդես

Հրատարակվում է Երևանի Վ. Բրյուսովի անվան պետական լեզվահասարակագիտական համալսարանի գիտական խորհրդի որոշմամբ

Հրատարակվում է Հեռանկարային ուսումնասիրությունների և նախաձեռնությունների կենտրոնի աջակցությամբ

ՆՊԱՏԱԿՆԵՐ ԵՎ ԽՆԴԻՐՆԵՐ

«Հայկական քաղաքագիտական հանդեսը» քաղաքագիտական և քաղաքագիտությանն առնչվող միջգիտակարգային հետազոտությունների արդյունքներ ներկայացնող գրախոսվող գիտական հանդես է: Հանդեսում հրապարակվող հոդվածների հիմնական ուղղություններն են՝

 Հետխորհրդային տրանսֆորմացիա. քաղաքագիտական և միջգիտակարգային հիմնախնդիրները,

 Նոր աշխարհակարգի ձևավորման գործընթացը և Հարավային Կովկասում աշխարհաքաղաքական մրցակցության հիմնախնդիրները,

 Հակամարտությունների կարգավորումը և լուծումը,

 Պետական կառավարում. ժողովրդավարացման դժվարությունները և հեռանկարները,

 Միջազգային հարաբերությունների հիմնախնդիրները և հաշտեցման գործընթացները,

 Ինքնության պահպանման և միջազգային ինտեգրման զարգացման դիլեման,

 Հայրենիք-սփյուռք փոխշահավետ հարաբերությունների ձևավորման հնարավորություններն ու խոչընդոտները: Տպագրության են ընդունվում այլ հանդեսներում չտպագրված (օրիգինալ), գիտական նորույթ ունեցող հոդվածներ՝ հայերեն, անգլերեն և ռուսերեն լեզուներով: Խմբագրության հասցեն՝ Երևան,

Կարդալու համար սեղմեք այստեղ՝ Հայկական Քաղաքագիտական Հանդես

Фридрих Вильгельм Ницше — Антихристианин

 download (1)

Фридрих Вильгельм Ницше

Антихристианин

Ницше Фридрих Вильгельм

Антихристианин

Фридрих Ницше

АНТИХРИСТИАНИН

Опыт критики христианства

ПРОКЛЯТИЕ ХРИСТИАНСТВУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это книга для совсем немногих. Возможно, ни одного из них еще вовсе нет  на свете. Быть может, они — те, что понимают моего Заратустру; так как же  смешивать мне себя с теми, кого и сегодня уже слышат уши?.. Мой день  послезавтрашний; некоторые люди рождаются на свет “посмертно”.

Условия, при которых меня можно понимать,- а тогда уж понимать с  неизбежностью,- мне они известны досконально, доподлинно. Необходима в  делах духа честность и неподкупность, и необходимо закалиться в них,- иначе  не выдержишь суровый накал моей страсти. Нужно свыкнуться с жизнью на  вершинах гор,- чтобы глубоко под тобой разносилась жалкая болтовня о  политике, об эгоизме народов. Нужно сделаться равнодушным и не задаваться  вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для  тебя… Нужно, как то свойственно сильному, отдавать предпочтение вопросам,  которые в наши дни никто не осмеливается ставить, необходимо мужество,  чтобы вступать в область запретного; необходима предопределенность — к  тому, чтобы существовать в лабиринте. И семикратный опыт одиночества. И  новые уши для новой музыки. И новые глаза — способные разглядеть  наиотдаленнейшее. Новая совесть, чтобы расслышать истины, прежде  немотствовавшие. И готовность вести свое дело в монументальном стиле  держать в узде энергию вдохновения… Почитать себя самого; любить себя  самого; быть безусловно свободным в отношении себя самого.

Вот кто мои читатели, читатели настоящие, читатели согласно  предопределению; что проку от остальных?.. Остальные — всего лишь  человечество… Нужно превзойти человечество силой, высотой души  превзойти его презрением…

1

Взглянем в лицо самим себе. Мы гиперборейцы — мы хорошо знаем, как  далеко в стороне живем. “Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к  гиперборейцам” — это еще Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера,  льда, смерти — там живем, там наше счастье… Мы открыли счастье, мы ведаем  путь, мы вышли из лабиринта тысячелетий. Кто еще-то его нашел? Уж не  “современный” ли человек?.. “Я в безысходности, я — это Все, что пребывает  в полнейшей безысходности”,- вздыхает современный человек… Такой  “современностью” мы переболели — худым миром, трусливыми компромиссами,  добродетельной нечистотой современных утверждений и отрицаний, Да и Нет.  Терпимость, largeur * сердца — все “понимать”, все “прощать” — это для нас  сирокко. Лучше жить во льдах, чем среди современных добродетелей и прочих  южных ветров!.. Мы были весьма мужественны, не щадили ни себя, ни других  но мы вовсе не знали, куда податься с нашим мужеством. Нами овладела  мрачность, нас стали называть фаталистами. Наш фатум — он был полнотою сил,  их напряжением, их напором. Мы жаждали молний и подвигов, куда как далеко  от нас было счастье немощных — “покорность”… В воздухе запахло грозой,  природа,- а это мы сами,- покрылась тьмою — ибо не было у нас пути. Формула  нашего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель…

* Широта, великодушие (фр.).

2

Что хорошо? — Все, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к  власти, могущество.

Что дурно? — Все, что идет от слабости.

Что счастье? — Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что  преодолено новое препятствие.

Не удовлетворяться, нет,- больше силы, больше власти! Не мир — война; не  добродетель, а доблесть (добродетель в стиле Ренессанса, virtu — без  примеси моралина).

Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеколюбия.  Надо еще помогать им гибнуть.

Что вреднее любого порока? — Сострадать слабым и калекам — христианство…

3

Проблема, что я ставлю, не в том, кто сменит человека в ряду живых  существ (человек-конец), а в том, какой тип человека надлежит взращивать,  какой наиболее высокоценен, более других достоин жизни, какому принадлежит  будущее.

Такой высокоценный тип в прошлом нередко существовал на земле — но как  счастливый, исключительный случай и никогда — согласно воле. Напротив, его  более всего боялись, он, скорее, внушал ужас, и страх заставлял желать,  взращивать и выводить обратное ему — домашнее, стадное животное, больное  человеческое животное — христианина…

4

Человечество не развивается в направлении лучшего, высшего, более  сильного — в том смысле, как думают сегодня. “Прогресс” — это просто  современная, то есть ложная, идея. Европеец наших дней по своей ценности  несравненно ниже европейца Ренессанса; поступательное развитие отнюдь не  влечет за собой непременно возрастания, возвышения, умножения сил.

В ином отношении отдельные удачные феномены беспрестанно появляются — в  разных частях света и на почве самых различных культур; в них  действительно воплощен высший тип человека — своего рода сверхчеловек в  пропорции к человечеству в целом. Такие счастливые случаи были возможны и,  вероятно, будут возможны всегда. Даже целые поколения, племена, народы  могут быть при известных обстоятельствах таким точным попаданием.

5

Нечего приукрашивать христианство оно вело борьбу не на жизнь, а на  смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его  инстинкты и извлекло из них зло лукавого в чистом виде: сильный человек  типичный отверженец, “порочный” человек. Христианство принимало сторону  всего слабого, низкого, уродливого; свои идеал оно составило по  противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе; христианство  погубило разум даже самых сильных духом натур, научив чувствовать  заблуждение, искушение, греховность в самых высших ценностях духовного.  Самый прискорбный случай — Паскаль, испорченный верой в то, что разум его  испорчен первородным грехом, тогда как испорчен он был лишь христианством!..

6

Предо мною ужасное, тягостное зрелище: я откинул занавес, скрывав- ший  человеческую порчу. Слово это, когда произношу его я, не заподозрят хотя бы  в одном — в том, что оно содержит моральное обвинение человечества. Еще раз  подчеркну: в моих словах нет моралина, до такой степени нет, что порчу  сильнее всего чувствую я там, где до сих пор сознательнее всего чают  “добродетельного” и “богоугодного”. Порча — вы уже догадываетесь — это  для меня decadence. Мое утверждение состоит в том, что ценности, в какие  современное человечество вкладывает максимум желательного для себя,- это  ценности decadence’а.

Животное, целый животный вид, отдельная особь в моих глазах испорчены,  если утратили свои инстинкты, если вредное для себя предпочитают полезному.  История “высших чувств”, “идеалов человечества”,- возможно, мне придется  рассказать ее,- вероятно, почти все объяснила бы в том, почему человек так  испорчен. Жизнь для меня — тождественна инстинкту роста, власти, накопления  сил, упрямого существования; если отсутствует воля к власти, существо  деградирует. Утверждаю, что воля к власти отсутствует во всех высших  ценностях человечества, — узурпировав самые святые имена, господствуют  ценности гибельной деградации, ценности нигилистические.

7

Христианство называют религией сострадания… Сострадание  противоположно аффектам тонуса, повышающим энергию жизненного чувства,- оно  воздействует угнетающе. Сострадая, слабеешь. Сострадание во много крат  увеличивает потери в силе, страдания и без того дорого обходятся.  Сострадание разносит заразу страдания — при известных обстоятельствах  состраданием может достигаться такая совокупная потеря жизни, жизненной  энергии, что она становится абсурдно диспропорциональной кванту причины  (пример: смерть назарянина). Вот одно соображение, а есть и другое, более  важное. Если предположить, что сострадание измеряется ценностью вызываемых  им реакций, то жизнеопасный характер его выступает с еще большей ясностью.  В целом сострадание парализует закон развития — закон селекции. Оно  поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели, оно борется с жизнью в  пользу обездоленных и осужденных ею, а множество всевозможных уродств, в  каких длит оно жизнь, придает мрачную двусмысленность самой жизни. Люди  отважились назвать сострадание добродетелью (для любой благородной морали  сострадание — слабость), однако пошли и дальше, превратив сострадание в  главную добродетель, в почву и источник всех иных,- правда, нельзя  забывать, что так это выглядит с позиции нигилистической философии,  начертавшей на своем щите отрицание жизни. Шопенгауэр был по-своему прав:  сострадание отрицает жизнь, делает ее достойной отрицания, сострадание  это практический нигилизм. Скажу еще раз: этот депрессивный, заразный  инстинкт парализует инстинкты, направленные на сохранение жизни, на  повышение ее ценности,- он бережет и множит всяческое убожество, а потому  выступает как главное орудие, ускоряющее decadence. Сострадание — это  проповедь Ничто!.. Но только не говорят — “Ничто”, а вместо этого говорят  “мир иной”, “бог”, “подлинная жизнь”, или нирвана, искупление,  блаженство… Эта невинная риторика из сферы религиозно-моральной  идиосинкразии выглядит далеко не столь невинной, когда начинаешь понимать,  какая тенденция маскируется возвышенными словами — враждебность жизни.  Шопенгауэр был врагом жизни, а потому сострадание сдела- лось для него  добродетелью… Аристотель, как известно, видел в сострадании болезненное,  опасное состояние, когда время от времени полезно прибегать к  слабительному: трагедию он понимал как такое слабительное. Ради инстинкта  жизни следовало бы на деле искать средство нанести удар по такому опасному,  болезнетворному скоплению сострадания, как в случае Шопенгауэра (и, к  сожалению, всего нашего литературно-художественного decadence’а от  Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера),-нанести удар, чтоб оно  лопнуло… Нет ничего менее здорового во всей нашей нездоровой  современности, чем христианское сострадание. Тут-то послужить врачом,  неуступчивым, со скальпелем в руках,- наша обязанность, наш способ любить  людей, благодаря этому мы, гиперборейцы, становимся философами!..

8

Необходимо сказать, кого мы считаем своей противоположностью, богословов и всех, в ком течет богословская кровь,- всю нашу философию…  Надо вблизи увидеть эту фатальность, а лучше пережить ее самому и разве что  не погибнуть от нее, чтобы уж вовсе не понимать тут шуток (вольнодумство  господ естествоиспытателей и физиологов в моих глазах только шутка, им в  этих материях недостает страсти, им недостает страдания). Зараза  распространилась дальше, чем думают: богословский инстинкт “высокомерия” я  обнаруживал везде, где люди в наши дни ощущают себя “идеалистами” и в  силу высшего своего происхождения присваивают себе право глядеть на  действительность неприязненно и свысока. Идеалист что жрец, все высокие  понятия у него на руках (да и не только на руках!), он с благожелательным  презрением кроет ими и “рассудок”, и “чувства”, и “почести”, и  “благополучие”, и “науку”: все это ниже его, все это вред и соблазн, над  которыми в неприступном для-себя-бытии парит “дух”… Как если бы смирение,  целомудренность, бедность, одним словом, святость не причинили жизни вреда  куда большего, чем самые ужасные извращения и пороки… Чистый дух — чистая  ложь… Пока признается существом высшего порядка жрец, этот клеветник,  отрицатель и отравитель жизни по долгу службы, не будет ответа на вопрос:  что есть истина? Если истину защищает адвокат отрицания и небытия, она уже  вывернута наизнанку…

9

Объявляю войну инстинкту теолога: след его обнаруживаю повсюду. У кого  в жилах течет богословская кровь, тот ни на что не способен смотреть прямо  и честно. На такой почве развивается пафос, именуемый верой: раз и навсегда  зажмурил глаза, не видишь себя и уже не смущаешься своей неизлечимой  лживостью. Из дефектов зрения выводят мораль, добродетель, святость; чистую  совесть ставят в зависимость от ложного видения, требуют, чтобы никакой  иной способ видения не признавался,- свой же собственный назвали  “искуплением”, “вечностью”, “богом” и объявили священным. Но я везде  докапывался до богословского инстинкта — до этой самой распространенной,  по-настоящему “подпольной” формы лживости, какая только есть на свете. Если  для богослова что-то истинно, значит, это ложь — вот вам, пожалуйста,  критерий истины. Самый глубокий инстинкт самосохранения воспрещает  богослову чтить или хотя бы учитывать реальность — и в самом малом. Куда  только простирается его влияние, всюду извращены ценностные суждения, а  понятия “истинного” и “ложного” непременно вывернуты наизнанку: самое  вредное для жизни называется “истинным”, то же, что приподнимает,  возвышает, утверждает, оправдывает жизнь, что ведет к ее торжеству,  считается “ложным”… Если, случается, богословы протягивают руку к власти,  воздействуя на “совесть” государей (или народов), мы можем не сомневаться в  том, что, собственно, происходит: рвется к власти воля к концу, нигилизм  воли…

10

Немцы сразу поймут меня, если я скажу: философия испорчена богословской  кровью. Протестантский пастор — прадед немецкой фи- лософии, сам  протестантизм — ее peccatum originale *. Вот определение протестантизма  это односторонний паралич христианства — и разума… Достаточно сказать  “Тюбингенский институт”, чтобы понять, что такое немецкая философия по  своей сути — коварная, скрытная теология… Никто в Германии не лжет лучше  швабов — те лгут с невинностью… Откуда это ликование, охватившее ученый  мир Германии (на три четверти состоящий из пасторских и учительских  сынков), когда выступил Кант? Откуда эта убежденность немцев, еще и теперь  находящая отклик, будто с Канта начался поворот к лучшему? Богословский  инстинкт немецкого ученого угадал, что отныне вновь возможно… Вновь  открылась потайная тропа, ведущая к прежнему идеалу, вновь объявились  понятие “истинного мира”, понятие морали как самой сути мира (два самых  злокачественных заблуждения, какие только есть!): благодаря  лукаво-хитроумному скептицизму они если и не доказуемы, то уже и не  опровержимы… Разум, права разума так далеко не простираются…  Реальность обратили в “кажимость”; от начала до конца ложный мир сущего  провозгласили реальностью… Успех Канта — успех богослова, и только:  подобно Лютеру, подобно Лейбницу, Кант стал новым тормозом на пути немецкой  порядочности с ее и без того не слишком твердой поступью…

* Первородный грех (лат.).

11

Еще слово против Канта-моралиста. Добродетель — это либо наша выдумка,  глубоко личная наша потребность и орудие самозащиты, либо большая  опасность. Все, что не обусловливается нашей жизнью, вредит ей: вредна  добродетель, основанная на почитании понятия “добродетель”, как того хотел  Кант. “Добродетель”, “долг”, “благое в себе”, благое безличное и  общезначимое — все химеры, в которых находит выражение деградация, крайняя  степень жизненной дистрофии, кенигсбергский китаизм. Глубочайшие законы  сохранения и роста настоятельно требуют обратного — чтобы каждый сочинял  себе добродетель, выдумывал свой категорический императив. Когда народ  смешивает свой долг с долгом вообще, он погибает. Ничто не поражает так  глубоко, ничто так не разрушает, как “безличный долг”, как жертва молоху  абстракции… И почему только категорический императив Канта не  воспринимали как жизнеопасный!.. Только богословский инстинкт и взял его  под защиту!.. Когда к действию побуждает инстинкт жизни, удовольствие  служит доказательством того, что действие было правильным, а для нигилиста  с христианской догмой в потрохах удовольствие служило аргументом против…  Ничто так быстро не разрушает, как работа, мысль, чувство без внутренней  необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия, как  автоматическое исполнение “долга”! Прямой рецепт decadence’а, даже  идиотизма… Кант сделался идиотом… И это современник Гёте! Роковой паук  считался — нет, все еще считается первым немецким философом!.. Умолчу о  том, что думаю о немцах… Не Кант ли видел во французской революции  переход от неорганической формы государства к органической? Не он ли  задавался таким вопросом: бывают ли события, объяснимые лишь моральными  задатками человечества, так что тем самым было бы доказано “тяготение  человечества к благу”? Ответ Канта: такое событие — революция. Ошибочный  инстинкт во всем, противоестественность инстинктов, немецкий decadence в  философском обличье — вот вам Кант!..

12

Вычту двух-трех скептиков — в истории философии это приличный тип:  остальные не знакомы и с самыми элементарными требованиями интеллектуальной  благопристойности. Они как самки — все эти великие мечтатели и диковинные  звери: у всех “прекрасные чувства” сходят за аргументы, вздымающаяся грудь  — за меха, раздуваемые божеством, убеждение — за критерий истины.  Напоследок Кант попытался — по-немецки невинно — придать наукообразный  вид этой форме порчи, этому отсутствию интеллектуальной совести, он изобрел  понятие “практического разума” — особого разума, когда уже не надо  беспокоиться о разумности, коль скоро заявляет свои права мораль, коль  скоро громогласно раздается требование: “Ты обязан!..” Если мы примем во  внимание, что почти у всех народов философ наследует и развивает тип жреца,  то нас уже не уди- вит эта привычка чеканить фальшивую монету, обманывая  самого себя. Коль скоро на тебя возложены священные обязанности — как-то:  совершенствовать, спасать, искуплять людей, коль скоро ты носишь божество в  своей груди и выступаешь рупором потусторонних императивов, то ты со своей  миссией недосягаем для чисто рассудочных оценок, тебя освящает  обязанность, ты сам тип высшего порядка!.. Что жрецу знание! Он слишком  высок для наук!. А ведь до сей поры царил жрец!.. Он определял, что  “истинно”, что “неистинно”!..

13

Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,- мы  воплощенное объявление войны всем прежним понятиям “истинного” и “ложного”;  в нас самих — “переоценка всех ценностей”. Самого ценного приходится ждать  дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы — методы. Все методы, все  предпосылки нашей сегодняшней научной мысли тысячелетиями вызывали  глубочайшее презрение: ученый не допускался в общество “приличных” людей  считался “врагом бога”, презирающим истину, считался “одержимым”. Человек,  занятый наукой,- чандала… Весь пафос человечества, все понятия о том, чем  должна быть истина, чем должно быть служение науке,- все было против нас;  произнося “ты обязан!..”, всегда обращали эти слова против нас.. Наши  объекты, наши приемы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам… Все  казалось совершенно недостойным, презренным… В конце концов, чтобы не  быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое  время ослеплял человечество; вкус требовал, чтобы истина была картинной; от  человека познания вкус равным образом требовал, чтобы он энергично  воздействовал на наши органы чувств. Скромность шла вразрез со вкусом.. Ах,  как хорошо они это почуяли, индюки господни…

14

Мы переучили все. Во всем стали скромнее. Мы уже не выводим человека из  “духа”, из “божества”, мы опять поместили его среди животных. Он для нас  самое могучее животное — потому что самое хитрое; его духовность  следствие. С другой стороны, мы решительно противимся тщеславию, которое и  тут готово громко заявить о себе, словно человек — это великая задняя мысль  всей животной эволюции. Никакой он не венец творения — любое существо стоит  на той самой ступени совершенства, что и он… И того много: в сравнении с  другими человек получился хуже,- самое больное и уродливое среди  животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни… Но, впрочем, он  и наиболее интересен!.. Что касается животных, то сначала Декарт (весьма  достойная дерзость!) осмелился помыслить животное как machina *; вся наша  физиология стремится доказать этот тезис. И мы вполне логично не ставим  человека в сторонку (как еще Декарт),-все, что вообще понятно до сих пор в  человеке, не заходит дальше понимания “машинообразного” в нем. Прежде  человека наделяли “свободой воли” — даром высших сфер; теперь мы отняли у  него и волю — в смысле особой способности. Слово “воля” служит теперь для  обозначения результирующей — чего-то вроде неизбежной индивидуальной  реакции на множество отчасти противоречащих друг другу, отчасти  гармонирующих друг с другом раздражений. “Воля” теперь не “созидает”, не  “движет”… Раньше в сознании, в “духе” человека видели доказательство  высшего, божественного происхождения человека; чтобы усовершенствовать его,  ему, словно черепахе, советовали вобрать в себя все чувства, прервать  общение с земным миром и сбросить смертные покровы: тогда, мол, и останется  самое главное — “чистый дух”. И здесь мы тоже нашли кое-что получше: в  осознании, в “духе” для нас симптом относительного несовершенства  организма, пробы и ошибки, попытки достичь чего-то вслепую и на ощупь и  прежде всего труды, поглощающие слишком много нервной энергии,- мы отрицаем  то, что совершенство возможно, пока нечто осознается. “Чистый дух”  чистая глупость: если вычесть нервную систему, чувства, наконец, “смертную  оболочку”, мы просчитаемся — просчитаемся, да и только!..

* Машина, механизм (лат.).

15

Ни мораль, ни религия христианства ни в одной точке не соприкасаются с  действительностью. Сплошь воображаемые причины: “бог”, “душа”, “Я”, “дух”,  “свобода воли” — а то и “несвобода”. Сплошь воображаемые следствия: “грех”,  “искупление”, “благодать”, “кара”, “прощение грехов”. Общение между  воображаемыми существами — “богом”. “духами”, “душами”. Воображаемое  естествознание — антропоцентрическое, с полным отсутствием понятия о  естественных причинах. Воображаемая психология — сплошное непонимание  самого себя, недоразумения, истолкование приятного или неприятного  самочувствия, например, состояний симпатического нерва, на языке знаков  религиозно-моральной идиосинкразии — “раскаяние”, “угрызения совести”,  “дьявольское искушение”, “близость бога”. Воображаемая телеология: “царство  божие”, “Страшный суд”, “вечная жизнь”… Этот законченный мир фикций  отличается в худшую сторону от мира сновидений: сновидение отражает  действительность, а фикция ее фальсифицирует — обесценивает, отрицает.  Когда придумали понятие “природы” — противостоящей богу, “природное”,  “естественное” стало означать падшее и порочное,- весь воображаемый мир  христианства коренится в ненависти к природе (действительности), он  выражает глубочайшую неудовлетворенность реальным… И этим все  объясняется. У кого есть причины облыжно самоустраняться из  действительности? У того, кто от нее страдает. Но страдает от  действительности — действительность несчастная, потерпевшая крах…  Преобладание чувств неудовольствия над чувствами удовольствия — причина  воображаемой морали и религии; однако такое преобладание — формула  decadence’а…

16

К тому же выводу принуждает нас критика христианского понятия бога…  Пока народ верует в себя, у него — свой бог. В своем боге народ чтит  условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои доблести, удовольствие от себя самого, чувство силы он переносит на существо, которое  можно благодарить за это. Щедрость богача: гордому народу бог нужен, чтобы  приносить ему жертвы… В таких условиях религия — форма благодарения.  Народ благодарен самому себе: ему нужен бог, чтобы благодарить… Ему надо,  чтобы бог мог и быть полезным, и приносить вред, ему нужен бог-враг,  бог-друг, которым можно восхищаться во всем — в добром и в дурном. Пока все  так, вне пределов желаемого остается исключительно благой бог, пока все  так, противоестественно кастрировать бога. Злой бог нужен не менее доброго  — ведь и своим собственным сущест- вованием ты обязан отнюдь не терпимости  и филантропии… Какой прок от бога, которому неведомы гнев, зависть,  хитрость, насмешка, мстительность и насилие? Который не ведал бы даже  восхитительных ardeurs * победы и изничтожения? Такого бога народ не понял  бы: для какой он надобности?.. Однако правда: когда народ гибнет, когда он  чувствует, что его вера в будущее иссякает, надежда обрести свободу  окончательно гаснет, когда покорность представляется ему полезным делом,  а добродетель побежденного — первым условием сохранения жизни, тогда обязан  перемениться и бог. Бог стал тихоней, себе на уме, стеснительным, пугливым,  он отныне проповедует “мир души”, не велит никого ненавидеть, советует  бережно обращаться со всеми и “любить” все одно что друга, что врага. Такой  бог беспрерывно резонерствует, забивается в пещеры личной добродетели, он  становится богом каждого, становится частным лицом, становится  космополитом… Когда-то он представлял собою народ, силу народа, все  агрессивное, все жаждущее власти в душе народа… А теперь он просто добрый  боженька… На деле нет для богов иной альтернативы — либо ты воплощаешь  волю к власти и остаешься божеством племени, народа, либо ты воплощаешь  бессилие к власти, а тогда ты непременно хорош, благ…

* Горение, пыл (фр.).

17

В какой бы форме ни деградировала воля к власти, всякий раз совершается  и физиологический регресс, decadence… Божество decadence’а, у которого  кастрированы мужеские доблести и влечения,- это божество непременно станет  теперь богом физиологически деградировавших, слабых людей. Они-то не  называют себя слабыми, а называют “добрыми”, “благими”… Понятно и не  требует подсказок, когда, в какой момент истории впервые появляется  возможность дуалистической фикции — доброго и злого бога. Один и тот же  инстинкт заставляет побежденных низводить своего бога до “благого в себе” и  отнимать у бога победителей все его добрые качества. _ Мстят господам  обращают их бога в черта… И добрый боженька, и дьявол — оба исчадия  decadence’а… Можно ли в наши дни идти на такие уступки простоте  христианских богословов и вместе с ними постановлять, что поступательное  развитие понятия бога, ведущее от “бога Израилева”, от племенного бога, к  богу христианскому,- это прогресс?!.. Но ведь сам Ренан так поступает. Как  будто у Ренана есть право быть простачком! Обратное слишком ясно.  Предпосылки жизни по восходящей линии — все крепкое, смелое, гордое,  властное — изымаются из понятия бога, шаг за шагом он превращается в символ  костыля для усталых людей, спасительного якоря для тонущих, становится  богом нищих, богом грешников, богом болезненных par excellence*:  “спаситель”, да “искупитель” — таковы его последние предикаты… О чем  говорит такое превращение? О чем — такая редукция божественного?.. Верно:  “царство божие” от этого выросло. Раньше у бога был только свой народ  “избранный”. Тем временем бог, как и сам народ, отправился на чужбину,  пустился в странствия, нигде ему не сиделось. Пока он не прижился повсюду,  великий космополит,- пока на его стороне не оказалось “большое число” и  пол-Земли. И все же бог “большого числа”, этот демократ среди богов, не  сделался гордым богом языков,- он как был евреем, так им и остался, богом  закоулков, богом темных углов, мрачных лачуг — богом всех нездоровых жилых  помещений на целом свете!.. По-прежнему его мировой империей остается  подземное царство, подполье — souterrain, лазарет, гетто… А сам он  какой бледный, какой немощный, какой декадентский!.. Даже бескровные из  бескровных в силах завладеть им — господа метафизики, альбиносы мира  понятий. Они плетут и плетут вокруг него свои сети, плетут до тех пор,  пока, зачарованный их движениями, он сам не превращается в паука, в  “метафизикуса”… А тогда он начинает тянуть мир из себя — sub specie  Spinozae**,- преображаясь во все более тонкое и блеклое, делаясь “идеалом”,  делаясь “чистым духом”, “абсолютом”, вещью в себе… Так деградирует бог  становится “вещью в себе”…

* По преимуществу (фр.). ** Под знаком Спинозы (лат.).

18

Христианское понятие бога — он бог больных, бог-паук, бог-дух — одно из  самых порченых, до каких только доживали на Земле; вероятно, оно само  служит показателем самого низкого уровня, до какого постепенно деградирует  тип бога. Выродившись, бог стал противоречием — возражением жизни вместо ее  преображения, вместо вечного Да, сказанного ей! В боге — и провозглашена  вражда жизни, природе, воле к жизни! Бог — формула клеветы на “посюсторон ность”, формула лжи о “потусторонности”! В боге Ничто обожествлено, воля к  Ничто — освящена!..

19

Могучие расы Северной Европы не отвергли бога, и это не делает чести их  религиозным дарованиям, чтобы не говорить о вкусе. Им бы вовремя совладать  с таким болезненным и дряхлым порождением decadence’а! Но зато на них и  лежит проклятие, раз они не совладали с ним: их инстинкты впитали болезнь,  старость, противоречие,- и с тех пор они уже не творили себе богов! Прошло  почти две тысячи лет, и не родилось ни одного бога! И все еще продолжает  жить и существовать, словно бы по праву, словно бы ultimum и maximum *  богопорождающей силы (creator spiritus ** в человеке), жалкий божок  христианского монотоно-теизма! Эта упадочная помесь нуля, абстракции и  возражения, освящающая инстинкты decadence’а в душах, любые проявления  трусости и утомления в них!..

* Крайняя и высшая степень (лат.). ** Дух-творец (лат.).

20

Осудив христианство, я не хотел бы совершить несправедливость в  отношении родственной религии, превосходящей его числом приверженцев,- это  буддизм “. Обе нигилистические религии, обе религии decadence’а и близки, и  самым замечательным образом разделены. Критик христианства глубоко  благодарен индийским ученым за то, что может теперь сравнивать… Буддизм  во сто крат реалистичнее христианства; у него в крови наследие объективной  и хладнокровной постановки проблем, он возник в итоге продолжавшегося сотни  лет философского движения; когда буддизм появился на свет, с понятием  “бог” уже успели покончить. Буддизм — это единственная во всей истории  настоящая позитивистская религия — даже и в своей теории познания (строгом  феноменализме); буддизм провозглашает уже не “борьбу с грехом”, а “борьбу  со страданием”, тем самым всецело признавая права действительности. Буддизм  глубоко отличается от христианства уже тем, что самообман моральных понятий  для него пройденный этап; на моем языке он — по ту сторону добра и зла…  Вот два психологических факта, на которых основывается и на которых  останавливает взгляд буддизм: это, во-первых, чрезмерная чувствительность,  выражающаяся в утонченной способности страдать, а затем — чрезмерная  духовность, следствие слишком долгого пребывания среди понятий,  логических процедур, от чего понес ущерб личный инстинкт и выиграло все  безличное (то и другое состояние по собственному опыту известно, как и мне,  хотя бы некоторым из моих читателей, а именно “объективным”). Как следствие  таких физиологических предпосылок, установилась депрессия — против нее  Будда и принимает свои гигиенические меры. Его средство — жить на природе,  странствовать; быть умеренным и ограничивать себя в пище; соблюдать  осторожность в отношении любых spirituosa, а также любых аффектов,  вызывающих разлитие желчи и горячащих кровь; не заботиться ни о чем — ни о  себе, ни о других. Он требует, чтобы представления приносили покой или  радовали дух, и изобретает способы, как отвратить от себя все иное. Для  Будды благо и доброта — то, что укрепляет здоровье. И молитва, и  аскетические упражнения исключены,- вообще никакого категорического  императива, никакого принуждения, даже и в монастырской общине (всегда  можно выйти из нее). Все подобное лишь усиливало бы чрезмерную  возбудимость. По той же причине он не требует бороться с инакомыслящими; ни  против чего так не восстает его учение, как против мстительности,  антипатии, ressentiment’а * (“не враждою будет положен конец вражде”  трогательный рефрен всего буддизма…). И справедливо: именно эти аффекты и  нездоровы в смысле главной диэтетической цели. С утомленностью духа,  которая налицо и которая сказывается в преувеличенной “объективности” (то  есть в ослаблении индивидуальной заинтересованности, в утрате центра  тяжести, “эгоизма”), он борется, последовательно относя к личности даже и  самые духовные интересы. Учение Будды вменяет эгоизм в обязанность: вся  духовная диэта определяется и регулируется одним — как отрешиться от  страдания (вспоминается афинянин, равным образом объявивший войну чистой  “научности”,- Сократ: он возвел личный эгоизм в ранг морали даже в самом  царстве проблем).

* Досада, рассерженность, мстительность (фр.)

21

Предпосылками буддизма служат очень мягкий климат, кротость и вольность  нравов, немилитаризм, а еще то, что очаг движения — высшие и даже ученые  сословия. Стремятся к высшей цели — радости духа, невозмутимости,  отсутствию желаний — и цели своей достигают. Буддизм — не та религия, в  которой лишь чают совершенства; совершенство — это норма. В христианстве на  первый план выходят инстинкты угнетенных и порабощенных: в нем ищут  спасения низшие сословия. Здесь занимаются как средством от скуки  казуистикой греха, самокритикой, инквизицией совести; здесь постоянно  поддерживают (молитвой) аффект в отношении всемогущего, прозванного  “богом”,- наивысшее считается недоступным, принимается как дар, как  “благодать”. Нет и ничего публичного: закуток, темное помещение — вот это  по-христиански. Здесь презирают тело, отвергают гигиену чувственности;  церковь противится даже чистоте тела (первое христианское мероприятие  после изгнания мавров состояло в том, чтобы закрыть общественные бани,  которых в одной Кордове насчитывалось двести семьдесят). Известная  жестокость к себе и к другим — это тоже христианское; тоже ненависть к  инакомыслящим, воля к преследованию. Мрачные и возбуждающие душу  представления выдвигаются вперед; состояния, к каким стремятся и какие  награждают возвышенными именами,- состояния эпилептоидные; диэту выбирают  такую, чтобы способствовать болезнетворным видениям и перенапрягать нервы.  Христианское — это смертельная вражда к господам земли, к “благородным”, одновременно же и скрытое, тайное состязание с ними (оставляют им “тело”, а  берут только “душу”…). Христианское — это и ненависть к духу: к гордости,  мужеству, свободе, libertinage * духа: ненависть к чувствам, к чувственным  радостям, к радостям вообще — тоже христианское…

* Вольность, вольнодумство (фр.).

22

Когда христианство оставило свою первоначальную почву — низшие  сословия, нижний мир античности, когда оно пустилось завоевывать власть  среди варварских народов, то здесь исходной предпосылкой для него выступали  уже не усталые, но внутренне одичавшие, рвавшие друг друга на части люди  сильные, но плохо уродившиеся. Недовольство самими собой, страдание,  причиняемое себе самим, выражались здесь не так, как у буддистов,- не в  чрезмерной восприимчивости и болезненности, а совсем напротив, в огромном  желании причинять боль и изживать внутреннее напряжение во враждебных  действиях и представлениях. Христианство нуждалось в варварских понятиях и  ценностях, чтобы одержать верх над варварами,- таковы принесение в жертву  первенца, причащение кровью, презрение к духу и культуре, пытки во  всевозможных формах, чувственных и иных, помпезность культа. Буддизм — эта  религия рассчитана на людей поздних, предназначена для рас добрых, кротких,  слишком духовных,- в них так легко вызвать ощущение боли (Европа далеко еще  не созрела для боли), буддизм возвращает этим расам мир и радость,  размеренность духовной диэты, известную телесную закалку. А христианству  хочется овладеть хищными зверями, и вот его средство — надо заставить их  болеть, надо их ослабить — христианский рецепт упрощения, “цивилизации”.  Буддизм — религия утомленного финала цивилизации, а христианство вообще не  обнаруживает перед собой цивилизации,- оно при известных обстоятельствах  лишь закладывает ее основы.

23

Итак, еще раз: буддизм во сто крат холоднее, правдивее, объективнее.  Ему уже не нужно, перетолковывая грех, делать страдания, боль приемлемыми  для себя,- он просто говорит, что думает: “Я страдаю”. Напротив, варвару  вовсе не приличествует страдать; он сначала нуждается в истолковании, чтобы  признаться в том. что страдает (инстинкт скорее побуждает его таить  страдания, сносить их молча). Слово “дьявол” было благодеянием — дьявол  слишком сильный и грозный противник, не стыдно переносить страдания,  причиняемые таким врагом. На дне христианства сохраняются известные  тонкости восточного происхождения. Прежде всего христианству ведомо: сама  по себе истинность чего-либо совершенно безразлична, но в высшей степени  важно, во что веруют как в истину. Истина и вера в истину — два крайне  далеких, почти противоположных мира интересов, к ним ведут совсем разные  пути. Ведать такое — значит на Востоке почти уже стать мудрецом: так  разумеют дело брахманы, так разумеет его Платон, да и всякий последователь  эзотерической мудрости. Вот, например, если счастье — в безгрешной жизни,  то для искупления грехов важно не то, чтобы человек был грешен, а то, чтобы  он чувствовал себя грешным. Итак, если вообще нужна вера, то необходимо  вызвать недоверие к разуму, познанию, исследованию: путь к истине  оказывается тогда под запретом… Крепкая надежда куда лучше стимулирует  жизнь, чем любое ставшее реальностью счастье. Поэтому надо поддерживать в  страдающих надежду — такую, с которой ничего не может поделать сама  действительность, такую, которая не кончится тем, что сбудется,- потому что  это надежда на “мир иной” (как раз по той самой причине, что надежда водит  за нос несчастного человека, греки считали ее бедою из бед, самым коварным  бедствием,- когда опрокидывалась бочка всех несчастий, надежда все-таки  оставалась в ней…). Чтобы можно было любить, бог обязан стать личностью;  чтобы могли соучаствовать и самые низкие инстинкты, бог обязан быть  молодым. Страсти женской можно предъявить прекрасного святого, страсти  мужской — деву Марию. Все это при условии, что христианство вознамерилось  воцариться там, где культы Адониса или Афродиты предопределили понятие  культа. Требование целомудрия усиливает неистовство и проникновенность  религиозного инстинкта — культ становится теплее, душевнее, мечтательнее…  Любовь — состояние, в котором человек обычно видит вещи не такими, каковы  они. Сила иллюзии — достигает своих высот — все приукрашивает,  преображает. Любя, переносишь больше, терпишь все. Итак, надо было  придумать религию, в которой можно любить: тем самым уже возвышаешься над  всем скверным, что есть в жизни,- просто больше не замечаешь ничего  такого… Вот что можно пока сказать о трех христианских добродетелях  вере, надежде, любви; назову их тремя христианскими благоразумностями…  Буддизм же для этого слишком позитивистичен — он уже опоздал умнеть таким  путем…

24

Лишь коснусь сейчас проблемы происхождения христианства. Вот первый  тезис к ее решению: христианство понятно лишь на той почве, на какой оно  произросло,- это не движение против иудейского инстинкта, а закономерное  его развитие, новое звено в его внушающей ужас логической цепочке. По  формуле искупителя: “Спасение от Иудеев”… Второй тезис гласит: мы еще в  состоянии разглядеть психологический тип галилеянина, но лишь в полнейшем  своем вырождении этот тип, одновременно изуродованный и перегруженный  посторонними чертами, мог послужить тем, чем послужил,- типом искупителя  человечества… Иудеи — самый примечательный народ во всемирной истории:  оказавшись перед необходимостью решать вопрос — “быть или не быть”, они  вполне сознательно предпочли во что бы то ни стало, любою ценою быть; ценою  же была радикальная фальсификация природы, всего естественного, любой  реальности мира внутреннего и мира внешнего. Они обособились от любых  условий, при которых когда-либо мог жить, при которых когда-либо смел жить  народ; они из самих себя вывели понятие, обратное понятию естественных  условий; они поочередно вывернули наизнанку, превратив в противоречие их  естественной ценности и неисцелимо извратив религию, культ, мораль,  историю, психологию. С этим же феноменом мы встречаемся вновь: пропорции  несказанно возросли, и тем не менее это всего лишь копия,- в отличие от  “народа святых” христианская церковь не может заявить ни малейших претензий  на оригинальность. Вот почему иудеи и выступают как самый фатальный народ  во всемирной истории: их воздействие внесло в человечество такую фальшь,  что и сегодня христианин может быть настроен антииудейски, не понимая того,  что сам он — конечный вывод иудаизма. В “Генеалогии морали” я впервые  психологически представил противоположность двух понятий  аристократической морали и морали ressentiment’а, последняя возникла как  Нет, произнесенное первому понятию. Иудейско-христианская мораль и есть  целиком и без остатка такое Нет. Чтобы сказать Нет всему, что воплощает в  себе движение жизни по восходящей линии — силе, красоте, здоровью,  самоутверждению,- инстинкт ressentiment’а должен был, став гением,  изобрести иной мир: глядя оттуда, можно было в любом акте жизнеутверждения  видеть зло и порочность. Если психолигически задним числом все расчесть, то  выйдет, что иудейский народ наделен самой упрям.ой жизненной силой: в  немыслимых условиях жизни он добровольно, следуя глубочайшему благоразумию  самосохранения, принял сторону всех инстинктов decadence’а — не инстинкты  владели им, но он угадал в них силу, с помощью которой можно отстоять себя  в борьбе с целым “миром”. Иудеи — это соответствие всем decadents *, им  пришлось играть эту роль до возникновения полнейшей иллюзии; благодаря  non plus ultra ** актерского гения, они встали во главе всех движений  decadence’а (вроде христианства Павла), создав из них нечто такое, что было  сильнее любой партии жизни с ее Да жизнеутверждения. Для человека-жреца  того вида человека, который вожделеет власти в иудаизме и в христианстве, decadence лишь средство: этот вид человека кровно заинтересован в том,  чтобы человечество болело и чтобы были вывернуты наизнанку понятия “добра”  и “зла”, “истины” и “лжи” — в смысле опасном для жизни и содержащем  клевету на мир.

* Декаденты (фр.). ** Крайняя степень (лат.).

25

История Израиля неоценима как типичная история денатурализации  ценностей природы — укажу пять фактов такого процесса. Первоначально, во  времена царства, Израиль тоже обретался в правильном, то есть естественном,  отношении ко всему. Яхве выражал сознание силы, радости, какую испытывал  народ от себя самого, надежды на себя самого: от Яхве ждали побед, на него  полагались, не сомневаясь в том, что природа даст все необходимое народу  прежде всего пошлет дождь. Яхве — бог Израиля и, следовательно, бог  праведный; вот логика, какой следует всякий народ, на стороне которого  сила, а потому и чистая совесть. Обе стороны самоутверждения народа находят  выражение в праздничных обрядах: народ благодарит бога за великие судьбы,  позволившие ему достичь вершин, он благодарит бога за годичный цикл и  преуспеяние скотоводства и земледелия… Такое положение оставалось долгое  время идеалом — и после того, как все печальным образом переменилось: в  государстве анархия, извне грозит ассириец. Однако народ как высшее  выражение своих чаяний сохранил видение царя — хорошего воина и строгого  судии: он запечатлелся прежде всего у типичного пророка (то есть критика и  сатирика на потребу дня), каким был Исаия… Но надежды не сбывались.  Ветхий бог не мог ничего из того, на что был способен в прежние времена.  Надо бы расстаться с ним. А что произошло? Изменили понятие бога  денатурализовали и такою ценою сохранили… “Праведный” бог Яхве — уже не в  единстве с Израилем, он уже не выражение того, как ощущает себя сам народ;  он бог лишь на известных условиях… Понятие бога становится орудием в  руках жрецов-агитаторов, которые толкуют теперь удачу как вознаграждение,  несчастье-как кару за непослушание богу: вот бесконечно лживая манера  интерпретировать будто бы “нравственный миропорядок” — раз и навсегда она  выворачивает наизнанку естественные понятия “причины” и “следствия”. Кары и  вознаграждения изгнали из мира естественную причинность, но тогда  появляется нужда в причинности противоестественной’, всякая прочая  ненатуральность следует по пятам. Теперь бог требует, а не помогает, не  подает совета и не служит, по сути дела, лишь наименованием любых  проявлений вдохновенного мужества и доверия к самим себе… И мораль  перестала быть выражением условий, в которых произрастает и живет народ,  мораль перестала быть глубочайшим жизненным инстинктом и сделалась  абстрактной — противоположностью жизни… Мораль — принципиальное  ухудшение фантазии, “дурной взгляд”, коснувшийся вещей мира. Что такое  иудейская, что такое христианская мораль? Это Случай, у которого отнята  невинность, это Несчастье, замаранное понятием “греха”, это благополучие,  понятое как опасность и “искушение”, это физиологическое недомогание,  отравленное гложущей совестью…

26

Понятие бога подменено: понятие морали подменено: иудейские жрецы не  остановились на этом. Вся история Израиля стала негодной к употреблению  долой ее!.. Эти жрецы сотворили чудо фальсификации, и добрая часть Библии  документальное свидетельство содеянного ими: глумясь над преданием,  издеваясь над исторической реальностью, они перевели прошлое своего  собственного народа на язык религии, то есть изготовили из него тупой  механизм спасения, состоящий из вины (перед Яхве) и наказания, из  благочестия и награды. Мы, наверное, куда болезненнее воспринимали бы этот  позорный акт фальсификации истории, если бы церковная ее интерпретация не  притупила в течение тысячелетий наши требования благоприличия in historicis  *. А философы вторили церкви: ложь относительно “нравственного миропорядка”  проходит сквозь все развитие даже новейшей философии. Что означает  “нравственный миропорядок”? Что воля божия раз и навсегда предписывает  человеку, что ему делать и чего не делать. Что ценность народа и отдельного  человека измеряется степенью послушания их богу. Что в судьбах целого  народа и отдельного человека во всем царит воля бога, который карает и  вознаграждает по мере послушания ему. Реальность на месте этой жалчайшей  лжи выглядит так: человек-паразит, жрец, процветающий лишь за счет здоровых  жизненных образований, употребляет во зло имя божье; он называет “царством  божьим” состояние, при котором он, жрец, определяет ценность всего; “волей  божьей” он называет средства, с помощью которых достигается и  поддерживается такое состояние; хладнокровно и цинично он о народах, веках,  отдельных личностях судит по тому, насколько они способствовали или  противились безграничной власти жрецов. Понаблюдайте за ними в деле: в  руках иудейских жрецов великая эпоха в истории Израиля стала периодом  упадка: пленение, великое несчастье, стало вечным наказанием за ту  великую эпоху — время, когда жрец ничего еще не значил. Из могучих, весьма  своенравных фигур истории Израиля они, по потребности, выделывали то мелких  ханжей, то “безбожников”, психологию великих событий они свели к  упрощенной, идиотской формуле — “послушание или непослушание богу”… Новый  шаг вперед: нужно, чтобы “воля божья”, то есть условия сохранения власти  жрецов, стала известна,- следовательно, необходимо “откровение”. В  переводе: потребовалась большая литературная фальшивка, и вот  обнаруживается “священное писание” — сопровождается все это иератической  помпой, покаянными днями и причитаниями по поводу застарелого “греха”, и  писание обнародуется. “Воля божья” давно была известна; вся беда в том, что  народ отпал от “священного писания”… Уже Моисею была открыта “воля  божья”… Что же произошло? Жрец строго и педантично сформулировал раз и  навсегда, чем ему хочется владеть, “что такое воля божья”; он не позабыл  больших и малых налогов, которые надлежит ему платить, не позабыл и о  самых вкусных кусках мяса, потому что жрец завзятый едок бифштексов…  Отныне в жизни все устроено так, что без жреца ни шагу, какие бы  естественные события ни происходили в жизни — рождение, бракосочетание,  болезнь, смерть, не говоря уж о жертвоприношении (“трапезе”),-повсюду  появляется святой паразит, отнимающий у события естественность, или, на его  языке, освящающий его… Ибо необходимо понять: любой естественный обычай,  любая естественная институция (государство, суд, брак, уход за больными,  забота о бедных), любое требование, внушенное инстинктом жизни, короче  говоря, все, что не лишено внутренней ценности, принципиально  обесценивается вследствие жреческого паразитизма (или, иначе,  “нравственного миропорядка”), все становится противоположным какой бы то ни  было ценности. Все это начинает нуждаться в освящении, необходима  наделяющая ценностью сила, которая будет отрицать в явлении природу и лишь  вследствие этого создаст ценность… Жрец лишает ценности и святости  природу — только такой ценой он и продолжает существовать… Непослушание  богу, то есть жрецу, “закону”, получает отныне наименование “греха”;  средства же вновь “примириться с богом” — это, как и следовало ожидать, те  самые, какими еще более основательно обеспечивается покорность жрецу:  лишь жрец может “искупить” грехи… Если теперь психологически задним  числом все расчесть, то в любом организованном жрецами обществе “грехи”  неизбежны — в них подлинная опора власти, жрец живет за счет прегрешений,  ему надо, чтобы “грешили”… Верховный тезис: “Бог прощает кающемуся”,- то  же в переводе: прощает тому, кто покорствует жрецу…

* В делах истории (лат.).

27

Против природы в любом ее проявлении, против любой природной ценности,  любой реальности выступали глубочайшие инстинкты господствующего класса, и  на такой ложной почве выросло христианство — форма смертельной вражды к  реальности, форма поныне не превзойденная. “Священный народ” сохранил лишь  жреческие слова, лишь жреческие ценности и с логической  последовательностью, способной внушить ужас, размежевался со всем, что еще  оставалось на земле от власти,- со всем “несвященным” вроде “мира”,  “греха”,- этот народ породил и конечную формулу своего инстинкта, логичную  до полного самоотрицания: он произвел в христианстве отрицание самой  последней еще сохранявшейся формы реальности — самого “священного народа”,  “народа избранников”, всей иудейской реальности. Феномен первейший по  значению: мелкий бунт, получивший свое название от имени Иисуса  Назарянина,- это иудейский инстинкт вдвойне, или, говоря иначе, такой  жреческий инстинкт, который уже не выносит жреца как реальность,- этот  инстинкт обусловливает изобретение еще более отвлеченной формы  существования, еще менее реального видения мира, чем те, что обусловили  церковную организацию. Христианство отрицает церковь…

Не понимаю, против чего было направлено восстание, зачинщиком которого  зерно или нет сочли Иисуса, если не против иудейской церкви — церкви в том  самом смысле слова, в каком пользуемся теперь им и мы. То было восстание  против “благих и праведных”, против “святых Израилевых”, против  общественной иерархии — не против ее порчи, а против касты, привилегий,  порядка, формулы; оно выражало неверие в “высшего человека”, оно  произносило свое Нет всему жреческому и богословскому. Однако, поставленная  под сомнение, пусть на миг, иерархия была теми сваями, на которых еще  держался иудейский народ, хотя бы и посреди потопа,- она была последней, с  великими трудами завоеванной возможностью выжить, residuum’ом *  самостоятельного политического существования народа. Нападки на иерархию  это нападки на глубочайший инстинкт народа, на его упорную волю к жизни  самую цепкую, какая только есть на земле. Святой анархист, призывавший к  протесту против господствующего порядка подлый люд, отверженных и  “грешников” (чандалу иудаизма),- этот анархист с его речами (если только  верить евангелиям), за которые и сегодня упекут в Сибирь, был  политическим преступником — постольку, поскольку вообще политические  преступления мыслимы в сообществе аполитичном до абсурда. Это и привело его  на крест: доказательство — надпись на кресте. Он умер по своей вине,- и нет  оснований полагать, как это часто утверждают, будто он умер, чтобы искупить  вину других.

* Прибежище (лат.).

28

Совсем иной вопрос — осознавал ли он такую противоположность? Возможно,  его лишь ощущали как такую противоположность. И вот только теперь я коснусь  проблемы психологии искупителя… Признаюсь, мало что дается мне с таким  трудом, как чтение евангелий. Трудности вовсе не те, обнаружению которых  обязано одним из незабываемых своих триумфов ученое любопытство немецкого  духа. Давно ушло то время, когда и я, подобно любому молодому ученому,  неторопливо и рассудительно, как утонченный филолог, наслаждался сочинением  несравненного Штрауса. В ту пору мне было двадцать лет, а теперь я  посерьезнел для такого занятия. Что мне до противоречий “предания”! Как  можно называть “преданием” легенды о святых! Эти рассказы — самая  двусмысленная литература, какая только есть: применять к ней научный метод,  если нет иных документальных источников,- дело заведомо безнадежное, ученое  времяпрепровождение…

29

Мое дело — психологический тип искупителя. Он и мог бы содержаться в  евангелиях — вопреки евангелиям, пусть даже в изуродованном и перегруженном  посторонними чертами виде; так образ Франциска Ассизского сохранился в  легендах вопреки легендам. Итак, не истина того, что он делал, что говорил  и как умер, а вопрос: можем ли мы вообще представить себе его тип, содержит  ли его “предание”?.. Известные мне опыты вычитывания из евангелий самой  настоящей истории “души” доказывают, на мой взгляд, отвратительное  психологическое легкомыслие. Господин Ренан, шут in psychologicis *,  применил к объяснению типа Иисуса два наиболее неуместных понятия, какие  только могли тут быть,- “гений” и “герой” (heros). Если есть что-то  неевангельское, так это понятие “героя”. Как раз обратное борьбе ощущение,  что ты за что-то сражаешься, борешься, сделалось здесь инстинктом;  неспособность к сопротивлению становится моралью (“Не противься злому”  глубочайшее слово евангелий, в известном смысле ключ к ним) — блаженство в  мире, кротости, неумение враждовать. Что значит “радостная весть”? Обретена  подлинная жизнь, жизнь вечная,- она не обещана, она здесь, она в вас  жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции. Каждый — сын  божий, Иисус ни на что не претендует для себя одного; все сыновья божьи, и  все равны… Иисус — герой!.. А какое недоразумение — слово “гений”! Наше  понятие “духа”, понятие нашей культуры, утрачивает всякий смысл в мире, где  живет Иисус. Рассуждая строго, как физиолог, тут совсем другое слово было  бы уместнее… Чувство осязания — мы это знаем — бывает болезненно  раздражено до такой степени, что прикосновение к любому твердому предмету  заставляет содрогнуться. Достаточно перевести такой физиологический habitus  ** на язык окончательной логики — то будет инстинктивная ненависть ко  всякой реальности, бегство в “непостижимое” и “неосязаемое”, неприятие  любой формулы, любого понятия пространства и времени, всего, что стоит  твердо — государства, учреждений, церкви,- а тогда твое родное пристанище в  таком мире, какого уж не коснется никакая реальность, в мире исключительно  “внутреннем”, в мире “истинном” и “вечном”… “Царствие божие внутрь вас  есть”…

* В делах психологии (лат) ** Состояние (лат.).

30

Инстинктивная ненависть к реальности — следствие крайней  раздражительности и болезненности, когда уже не хочется, чтобы тебя  “трогали”, потому что любое прикосновение действует слишком сильно.

Инстинктивное неприятие антипатии, вражды, любых разграничений и  дистанций — следствие крайней раздражительности и болезненности, когда  любое сопротивление, сама необходимость чему-то сопротивляться  воспринимается как непереносимое неудовольствие (нечто вредное и  отвергаемое инстинктом самосохранения) и когда блаженство (удовольствие)  лишь в том, чтобы никому и ничему не противиться, ни злу, ни беде… Любовь  — единственный, последний шанс выжить…

Вот на этих двух исходных физиологических реальностях и взросло учение  об искуплении. Назову его тонким развитием гедонизма на вполне прогнившей  основе. Близкородственным остается эпикуреизм, языческое учение об  искуплении — с большой дозой греческой витальности и нервной силы. Эпикур  типичный decadent; я первым рассмотрел в нем такового… Страх перед болью,  даже перед бесконечно малой величиной боли — может ли окончиться он чем-то  иным, нежели религией любви…

31

Я наперед дал свой ответ на вопрос. Ответ предполагает, что тип  искупителя дошел до нас в сильно искаженном виде. Искажение весьма вероятно  и само по себе: едва ли такой тип (по многим причинам) мог сохраниться  чистым, цельным, свободным от прибавлений. Видимо, оставило свои следы и  milieu *, в каком обитала эта чуждая фигура, но еще больше следов истории,  судеб первой христианской общины: задним числом тип искупителя наделили  чертами, которые объясняются исключительно условиями войны и целями  пропаганды. В странный нездоровый мир вводят нас евангелия — мир как в  русском романе, где, будто сговорившись, встречаются отбросы общества,  неврозы и “наивно-ребяческое” идиотство: в этом мире сам тип при любых  обстоятельствах должен был упроститься’, особенно первые ученики переводили  это бытие неуловимых символов и непостижимостей на язык своей  неотесанности, только так они могли что-то понять в нем; для них тип  наличествовал только после того, как они вместили его в более известные им  формы… Пророк, мессия, грядущий судия, учитель морали, чудотворец, Иоанн  Креститель — вот сколько возможностей неверно воспринять сам тип… Не  будем наконец недооценивать и proprium ** всякого, в особенности  сектантского культа: почитание стирает в возлюбленном существе любые  оригинальные, иной раз неприятно чужеродные черты и идиосинкразии; их  попросту не замечают. Жаль, что рядом с этим интереснейшим decadent’ом не  было своего Достоевского, я хочу сказать — жаль, что рядом не было никого,  кто сумел бы воспринять волнующую прелесть такой смеси тонкости,  болезненности и ребячливости. И последнее соображение: этот тип, будучи  типом декадентским, мог на деле отличаться своебытным многообразием и  противоречивостью,-такую возможность нельзя совершенно исключать. Тем не  менее все говорит против нее: ведь как раз в таком случае предание, должно  быть, необычайно точно и объективно запечатлело бы образ, у нас же есть  основания предполагать обратное. Как бы то ни было, пропасть разделяет  проповедующего на горах, озерах и лугах — это словно сам Будда (на почве,  впрочем, отнюдь не индийской) — и агрессивного фанатика, смертельного врага  жрецов и богословов, которого злоречивый Ренан возвеличил как le grand  maitre en ironie ***. Сам я не сомневаюсь в том, что немало желчи (и даже  esprit ****) перелилось на учителя из христианской пропаганды с ее  возбужденностью,- всем ведь хорошо известна та бесцеремонность, с которой  сектанты в целях самооправдания перекраивают своих назидателей. Когда для  схваток с богословами потребовался драчливый, гневливый, скоро судящий,  коварно изобретательный богослов, они сотворили себе “бога” по потребности  своей: без колебаний они вложили в его уста самые неевангельские понятия,  без которых нельзя было теперь и шагу ступить,- вроде “второго пришествия”,  “Страшного суда”, всякого рода земных ожиданий и обетований…

* Среда (фр.).  ** Непременное свойство (лат.).  *** Великий мастер иронии (фр.). **** Острый ум, остроумие (фр.).

32

И еще раз повторю: я возражаю против того, чтобы вносить фанатика в  тип искупителя; одно слово imperiex *, каким пользуется Ренан, уничтожает  сам тип. “Благая весть” — она ведь как раз о том, что противоречий больше  нет; царство небесное принадлежит детям-, вера, какая заявляет здесь о  себе,- она не завоевана, она просто здесь, с начала, это как бы  ребячливость, задержавшаяся в сфере духа. По крайней мере физиологи знают  феномен запоздалого полового созревания с органическим недоразвитием, следствие дегенерации… Когда так веруют, то не злятся. не сердятся, не  сопротивляются; эта вера не приносит “меч” — и не подозревает, сколько бы  всего могла разделить. Эта вера не доказывается ни чудесами, ни  наградами, ни обетованиями, тем более уж не “писанием”, она всякий миг сама  себе чудо, награда, доказательство. “царство божие”. Эта вера и не  формулируется — она живет, противясь формулам. Конечно, все случайное  окружение, язык, запас впечатлений — определяет какой-то круг понятий:  первоначальное христианство пользуется исключительно иудейско-семитическими  понятиями (сюда относится еда и питье на вечере — понятия, которыми, как и  всем иудейским, сильно злоупотребила церковь). Однако воздержимся от того,  чтобы видеть здесь не просто знаки, семиотику, повод к сравнениям. а нечто  большее. Никакое слово нельзя здесь понимать дословно — для нашего  антиреалиста это непременное условие, иначе он вообще не сможет говорить. В  Индии он пользовался бы понятиями санкхья , в Китае — понятиями Лао-цзе, да  и не заметил бы разницы… При известной терпимости к собственной манере  выражаться мы могли бы назвать Иисуса “вольнодумцем”: ведь для него все  прочное, устойчивое — ничто; слово убивает, и все твердое — убивает.  “Жизнь” как понятие, нет, как опыт — ничего иного он не знает — противится  в нем любым словам, формулам, законам, догматам, символам веры. Он говорит  лишь о самом глубоком, внутреннем: “жизнью”, или “истиной”, или “светом”, вот как он называет это глубоко внутреннее, а все прочее — вся  действительность, вся природа, даже сам язык — наделено для него лишь  ценностью знака, подобия… Мы не должны тут ошибиться, сколь бы велик ни  был соблазн христианского — я хочу сказать церковного — предрассудка:  подобная символика par excellence — она вне пределов религии, культовых  понятий, вне пределов истории, естествознаний, опыта общения, любых знаний,  всей политики, психологии, любых книг, всего искусства, и его “знание”  это, по сути дела, знание “чистого простеца” (который не знает и того,  что такие вещи вообще существуют на свете). О культуре он и не слыхал, так  что ему и не приходится бороться против нее — он ее не отрицает… То же  можно сказать и о государстве, обо всем гражданском обществе и  распорядке, о труде, о войне — у него не было причин отрицать “мир”, он и  не подозревал о существовании такого церковного понятия — “мир”… Отрицать  — вообще немыслимая для него вещь… Равным образом отсутствует диалектика,  и нет представления о том, что веру и “истину” можно обосновывать какими-то  доводами (его доказательства — это внутренние вспышки света, ощущение  удовольствия в душе, самоутверждение — все “доказательства силы”)… Такое  учение не в состоянии и возражать, нет ведь тут вообще понимания того, что  есть иные учения, нет представления о том, что можно рассуждать как-то  иначе… Если случится натолкнуться на что-то подобное, можно будет,  внутренне глубоко сочувствуя, печалиться о “слепоте” других,- сам-то ведь  видишь “свет”,- но нельзя возразить…

* Властный (фр.).

33

Психология “евангелия” не ведает понятий вины и наказания, не ведает и  “вознаграждения”. “Грех” и любая дистанция между богом и человеком  упразднены, в том-то и заключается “радостная весть”. Блаженство не обещают  и не связывают с выполнением условий: блаженство — единственная реальность,  а остальное — знаки, чтобы говорить о ней…

Последствия такого положения переносятся на новое поведение, собственно  евангельское. Не “вера” отличает христианина — он действует; он отличается  тем, что поступает иначе. Тем, что ни словом, ни душой не противится тому,  кто творит ему зло. Тем, что не признает различия между соплеменником и  иноземцем, между иудеем и неиудеем (“ближний” — это, собственно,  единоверец, иудей). Тем, что ни на кого не гневается, никем не  пренебрегает. Тем, что не ходит в суды и не дается им в руки (он “не  клянется”). Тем, что ни при каких обстоятельствах не разводится с женой,  даже если неверность ее доказана… Все в сущности одно, следствие одного  инстинкта…

Жизнь искупителя и была лишь таким практическим поведением,- смерть  не чем иным… Ему не нужны были формулы и ритуалы общения с богом — не  нужно было даже молиться. С иудейским учением о покаянии и примирении он  свел счеты — ему известно, что лишь благодаря практическому, жизненному  поведению можно чувствовать себя “божественным”, “блаженным”,  “евангельским” — во всякую минуту ощущать себя “сыном божьим”. Не  “покаяние”, не “молитва о прощении” ведет к богу, а одно лишь евангельское  поведение; оно-то и есть “бог”… Вот чему положило конец евангелие  иудаизму с его понятиями “греха”, “прощения грехов”, “веры”, “спасения  верой”: “радостная весть” означала отрицание всего церковного учения  иудаизма.

Единственная психологическая реальность “искупления” — это глубочайшее  инстинктивное понимание того, как надо жить, чтобы ощущать себя живущим “на  небесах”, в “вечности”,-тогда как при любом ином поведении отнюдь не  пребываешь “на небесах”… Не новая вера, а новый путь жизни…

34

Если я хоть что-то смыслю в этом человеке, в нем, думавшем символами,  так это вот что: как реальность, как “истину” он воспринимал лишь  реальность внутреннего, а все прочее, природное, временное,  пространственное, историческое, понимал лишь как знак, как материал своих  притч. “Сын человеческий” — не конкретная историческая личность, не что-то  отдельное и уникальное, а извечный факт, психологический символ, свободный  от связи с понятием времени. То же, причем в самом высоком смысле, верно  сказать и о боге, как типично символистски представлял себе его этот  человек, и о “царстве божьем”, “царстве небесном”, о “сынах божьих”. Нет  ничего менее христианского, чем церковные огрубления — личный бог,  “царство божие”, которое грядет, “царство небесное” по ту сторону, “сын  божий” в качестве второй ипостаси Троицы. Все это — простите за выражение  кулаком в глаз евангелия,- да в какой глаз! Все это — всемирно-историческое  циническое глумление над символом… И ведь очевидно, к чему относятся эти  знаки — “отец”, “сын”,- очевидно, но не для всякого ока, это я признаю:  слово “сын” подразумевает приобщение к совокупному чувству преображения  всего на свете (блаженство), а слово “отец” — само это чувство, чувство  вечности и завершенности всего… Стыдно припоминать, во что обратила  церковь такую символику — не выставлена ли у порога христианской “веры”  история Амфитриона? А еще догмат о “непорочном зачатии”?.. Да ведь им  опорочено зачатие…

“Царство небесное” — это состояние сердца, а отнюдь не то, что  находится “над землею” и грядет “после смерти”. Понятие о естественной  смерти вообще отсутствует в евангелии: смерть — не мост, не переход,  совсем нет смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру, от  которого только та польза, что в нем можно черпать знаки. И “смертный час”  — тоже нехристианское понятие: для проповедующего “радостную весть” нет  “часа”, нет времени, нет и физической жизни с ее кризисами… “Царство  божие” не ждут — для него нет ни вчерашнего, ни послезавтрашнего дня, и  через тысячу лет оно не грядет — это только опыт сердца: оно повсюду, оно  нигде…

35

“Радостный вестник” умер, как жил, как учил,- не ради “искупления  людей”, а для того чтобы показать, как надо жить. Практическое поведение  вот что завещал он человечеству: свое поведение перед судьями, перед  солдатами, перед обвинителями, перед всевозможной клеветой и  издевательствами,- свое поведение на кресте. Он ничему не противится, не  защищает своих прав, не делает и шага ради того, чтобы предотвратить самое  страшное,- более того, он еще торопит весь этот ужас… И он молит, он  страдает и любит вместе с теми и в тех, кто чинит ему зло… Не  противиться, не гневаться, не призывать к ответу… И злу не противиться  любить его…

36

Только мы, чей ум раскован, только мы обрели предпосылку для уразумения  того, что неверно понимали в течение девятнадцати столетий,- прямоту,  ставшую инстинктом и страстью: она со “священной ложью” воюет еще  непримиримее, чем с любой иной… Все это время люди были несказанно далеки  от нашей деликатной и осторожной нейтральности, от той дисциплины духа,  которая позволяет угадывать столь чуждые, столь тонкие вещи: всегда люди  нагло и себялюбиво искали лишь собственной выгоды, вот и церковь  построили в пику евангелию…

Если искать признаки того, что за великой игрою миров скрывается  божество, перебирающее веревочки в своих ловких пальцах, немало даст тот  колоссальной величины вопросительный знак, который получил наименование  христианства. Человечество преклоняется пред обратным тому, в чем  заключались исток, смысл, оправдание евангелия; в понятии “церковь”  человечество освятило все то, что преодолел и превозмог “радостный  вестник”…- напрасно искать более грандиозную форму всемирно исторической иронии…

37

…Наш век гордится своим чувством истории: как же мог он уверовать в  этот бред — будто христианство началось с грубой побасенки о  чудотворце-искупителе, а все духовно-символическое — только итог  позднейшего развития?! Совсем наоборот: история христианства, начиная со  смерти на кресте,- это история все более грубого непонимания изначальной  символики. По мере распространения христианства, захватывавшего широкие  массы некультурных народов, чуждых тем условиям, при которых христианство  зародилось, все более необходимо становилось придавать христианству  вульгарный и варварский вид — так христианство усвоило вероучения и обряды  всех подземных культов в imperium Romanum *, так оно впитало в себя  бестолковщину всех видов больного разума. Судьба христианства определена с  неизбежностью: вера должна была стать столь же нездоровой, низменной и  вульгарной, сколь нездоровыми, низменными и вульгарными были потребности,  какие надо было удовлетворить. И наконец, все это больное варварство  складывается, церковь — его сумма, и она становится силой — церковь, эта  форма смертельной вражды к любой благопристойности, любому возвышению  души, любой дисциплине духа, любой искренней и благожелательной  человечности… Есть ценности христианские и есть — благородные: только мы,  чьи умы раскованы, восстановили эту величайшую ценностную  противоположность!..

* Римская империя (лат.).

38

…Я не в силах подавить вздох… В иные дни меня охватывает чувство,  мрачнее самой черной меланхолии — презрение к людям. И чтобы не было  сомнений в том, что я презираю, кого презираю, скажу: это современный  человек, человек, с которым я фатально одновременен. Современный человек  его нечистое дыхание душит меня… К прошлому я, подобно всем познающим,  куда терпимее, то есть великодушнее и самоотверженнее: я прохожу через  тысячелетний дом — мир умалишенных и, как бы он ни именовался  “христианством”, “христианской верой”, “христианской церковью”, прохожу по  нему с мрачной настороженностью, не решаясь привлекать человечество к  ответственности за его душевные болезни. Но все резко меняется, и мое  чувство прорывается наружу, когда я вступаю в новейшее, в наше время. Оно  наделено ведением… Что вчера — болезнь, то сегодня — неприличие… сегодня неприлично быть христианином. И во мне зарождается чувство  омерзения… Оглядываюсь по сторонам: не осталось ничего от того, что  когда-то именовалось “истиной”, и нестерпимо для нас слышать слово “истина”  из уст жреца. Сегодня и при самой скромной потребности в благопристойном  надо знать, что богослов, жрец, папа не заблуждаются, но лгут,- лжива  каждая произносимая ими фраза, и они уже не вольны лгать “невинно” и “по  неведению”. Жрец, как и всякий человек, тоже знает, что нет ни “бога”, ни  “грешника”, ни “искупителя”, что “свобода воли” и “нравственный  миропорядок” — ложь: серьезно и глубоко преодолевающий самого себя дух уже  никому не дозволяет не ведать о том… Распознаны в своей сути все  церковные понятия — самая злокозненная фальсификация, какая только есть на  свете, предпринятая для того, чтобы обесценить природу и любые естественные  ценности. Распознан в своей сути жрец — опаснейший паразит, ядовитый паук  жизни… Мы знаем, и наша совесть знает, чего стоят, чему служат жуткие  вымыслы жрецов и церкви — с их помощью достигнуто то состояние  самооскопления, когда вид человечества внушает омерзение…- это понятия  “мира иного”, “Страшного суда”, “бессмертия души”, самой же “души”, это  орудия пыток, целые системы жестокости, посредством которых правил и  утверждал свою власть жрец… Всякому это известно — и все остается  по-старому. Где последние остатки приличия, уважения к самим себе, если  наши государственные мужи — люди откровенные, антихристиане во всем, во  всех своих делах — называют себя христианами и идут ко причастию?..  Государь во главе своих полков — великолепное зрелище, выражение  себялюбивости и высокомерия своего народа…- и вот он бесстыдно именует  себя христианином!.. Но кого же в таком случае отрицает христианство? Что  называется “миром”? Вот что: человек — судья, солдат, патриот; человек  защищается, когда на него нападают, блюдет свое достоинство, имеет свою  гордость, ищет для себя выгоды… Поведение в каждый отдельный момент  жизни, всякий инстинкт, любая оценка, становящаяся поступком,- все сегодня  противоречит христианству, все — антихристианское: каким же чудовищно  лживым уродом должен быть современный человек, чтобы, несмотря на все это,  не стыдиться называть себя христианином!..

39

Вернусь назад и расскажу доподлинную историю христианства… Уже само  слово “христианство” основано на недоразумении; в сущности, был один  христианин, и тот умер на кресте. Само “евангелие” умерло на кресте. То,  что с той минуты называют “евангелием”, всегда было обратным тому, ради  чего он жил,- было “дурной вестью”, дисангелием. Ложно и бессмысленно  видеть отличительный признак христианина в “вере”, например в вере в  искупление грехов Христом: христианское — лишь в практическом поведении, в  жизни, подобной той, какую вел распятый… Еще и сегодня возможно так жить,  для некоторых это даже неизбежно: подлинное, первоначальное христианство  возможно во все времена… Не веровать, а действовать, прежде всего многого  не делать, быть иначе… Состояния сознания, вера, затем то, что мы считаем  истинным,- всякому психологу это известно,- они совершенно безразличны и  пятистепенны в сравнении с ценностью инстинктов: говоря точнее, все понятие  духовной причинности насквозь ложно. Сводить свою христианскую веру к  мнениям, к феноменам сознания — значит отрицать христианство. На деле  никаких христиан не было. То, что на протяжении двух тысяч лет называют  “христианином”,- это психологическое недоразумение, непонимание самих себя.  Если присмотреться поближе, то в нем, в этом “христианине”, несмотря на всю  его “веру”, царили инстинкты — и что за инстинкты… “Вера” во все времена,  например у Лютера, была только предлогом, маскарадом, занавесом,- позади  играли инстинкты; “вера” была благоразумной слепотой на предмет известных  инстинктов, воцарившихся в человеке… “Вера” — я уже назвал ее собственно  христианским благоразумием: о “вере” без конца толковали, а поступали, как  подсказывал инстинкт… В мире представлений христианина нет ничего, что  хотя бы отдаленно соприкасалось с действительностью, и в инстинктивной  ненависти к любой действительности мы обнаружили движущий элемент  христианства, единственный движущий его элемент, скрытый в самом его корне.  Что следует отсюда? Что и in psychologicis заблуждение радикально — оно  определяет сущность христианства, оно субстанциально. Стоит устранить  одно-единственное понятие, поставить на его место реальность — и  христианство отправится в небытие!.. Если бросить взгляд с высоты, то этот  поразительный факт, самый непостижимый из всех, какие только есть. именно  факт существования религии, которая не просто обусловлена заблуждениями, но  которая изобретательна или даже гениальна лишь в области вредоносных и  отравляющих жизнь и душу заблуждений, этот факт — зрелище для богов, для  богов-философов, с которыми я повстречался, к примеру, во время знаменитых  бесед на острове Наксос. В тот момент, когда чувство омерзения начинает  отступать в них (и в нас!), они благодарны за это зрелище христианина: быть  может, уже ради столь любопытного феномена жалкая звездочка по прозванию  Земля заслуживает того, чтобы боги мельком бросили на нее взгляд и проявили  к ней свое божественное участие… Не будем недооценивать христианина:  лживый до невинности, христианин куда выше обезьяны — при взгляде на  христианина известная теория происхождения видов кажется простой  учтивостью…

40

Фатальность евангелия была предрешена смертью — оно висело на  “кресте”… Лишь неожиданная позорная смерть, лишь крест, предназначавшийся  в общем и целом для canaille *,- вот только вся нестерпимо жуткая  парадоксальность и поставила учеников перед настоящей загадкой: кто же это  был? кем же он был?.. Потрясенное, оскорбленное в глубине чувство,  подозрение, что, быть может, такая смерть опровергает дело их жизни,  страшный знак вопроса — “Почему так?!” — это слишком понятно. Тут все  обязано было быть необходимым, обладать смыслом, разумом — высшей  разумностью: для любящего ученика нет ничего случайного. Вот и разверзлась  пропасть: кто убил его? кто мог быть врагом его по природе? — вопрос словно  молния. Ответ: господствующий иудаизм, высший слой иудейства. И с этого  момента они почувствовали, что бунтуют против существующего порядка; задним  числом у них и сам Иисус бунтует против существующего порядка. До той поры  эта воинственная черта отсутствовала в его образе, отсутствовало это Нет  слова и дела,- более того, он был живой противоположностью такого Нет.  Явно, маленькая община не уразумела главного — сколь образцова его смерть,  сколь выше он всякого ressentiment’а — признак того, как мало они его  вообще понимали! Ведь Иисус, умирая, ничего иного и не мог желать, кроме  как публично представить самое сильное свидетельство в пользу своего учения  и этим доказать его… Но его ученики были далеки от того, чтобы простить  ему такую смерть,- а это было бы по-евангельски в высшей степени,- не  говоря уж о том, чтобы со всей невозмутимой блаженной кротостью в сердце  пойти на такую же смерть… Вновь вышло наружу самое неевангельское из  чувств — мстительность. Никак нельзя было смириться с тем, что вместе с его  смертью погибло все их дело — нет, требовалось “возмездие”, нужен был “суд”  (но есть ли что менее евангельское, чем “возмездие”, “наказание”,  “судилище”!). И вновь в народе на первый план выдвинулось ожидание мессии,  все взоры устремлены к известному историческому моменту: “царство божие”  грядет и будет судить своих врагов… Но ведь это же полное непонимание  всего: “царство божье” — и завершительный акт истории! “Царство божье” — и  обетование! Ведь евангелие было наличным бытием, исполнением, реальностью  “царства”. Как раз такая смерть и была “царством божьим”… Только теперь  на тип учителя и перенесли все презрение и озлобленность, какие испытывали  к фарисеям и богословам,- тем самым учителя самого превратили в фарисея и  богослова! С другой стороны, эти вовсе разладившиеся души с их необузданным  поклонением уже не могли дольше сносить евангельское равенство всех людей:  всякий по праву сын божий, чему учил Иисус,- и вот их мщение: они стали  безудержно превозносить Иисуса, отрывать его от самих себя — совсем как в  былые времена иудеи, которые, мстя врагам, отделили от себя своего бога и  безмерно возвысили его. Единый бог и единый сын божий — оба порождения  ressentiment’а…

* Чернь (фр.).

41

А тогда всплыла абсурдная проблема: как попустил господь! На что  взбудораженным сознанием крохотной общины был найден ответ до ужаса  абсурдный: бог принес своего сына на заклание ради прощения грехов. Вот и  покончено с евангелием, да как! Искупительная жертва, да еще в самой  отвратительной, варварской своей форме — невинного приносят в жертву за  грехи виновных! Какое устрашающее язычество!.. Ведь Иисус упразднил понятие  “вины” — он устранил пропасть, разделявшую бога и человека, его жизнь была  этим единством бога и человека — его “радостной вестью”… Единством не как  привилегией!.. С той поры в тип искупителя постепенно, шаг за шагом,  проникают догмат о суде и втором пришествии, догмат о смерти как  искупительной жертве, догмат о воскресении из мертвых, а этим последним  изгоняется раз и навсегда понятие “блаженства”, единственная реальность,  какая заключалась в евангелии, изгоняется в пользу некоей жизни после  смерти!.. Такое понимание, такое разнузданно непристойное разумение было  логически истолковано Павлом — с наглостью раввина, отличавшей его во всем:  “…если Христос не воскрес, то… тщетна и вера ваша”… И сразу же,  единым махом, евангелие превращено в самое презренное из всех несбыточных  обетований, в бесстыжее учение о личном бессмертии… А Павел еще  проповедовал о бессмертии как награде!..

42

Теперь видно, чему наступил конец со смертью на кресте — новым, вполне  независимым начаткам буддийского мирного движения, фактическому, а не  просто обещанному счастью на земле. Ибо, как я уже подчеркивал, главное  различие между этими двумя религиями decadence’а таково: буддизм не  обещает, а держит слово, христианство обещает все, а слова не держит…  Следом за “благой вестью” — весть наисквернейшая, Павлова… Павел воплощал  в себе тип, противоположный “радостному вестнику”,- он гений ненависти,  гений видений ненависти, неумолимой логики ненависти. Кем только не  жертвовал ненависти этот дисангелист! Сначала он принес в жертву искупителя  — прибил его к своему кресту. Жизнь, пример и образец, учение, смерть,  смысл и оправдание евангелия — ничего не осталось, как только этот,  ненавистью призванный фальшивомонетчик осознал, чем может воспользоваться.  Не реальностью, не исторической правдой!.. И жреческий инстинкт иудея  повторил прежнее свое великое преступление против истории — он  просто-напросто вычеркнул вчерашний и позавчерашний день христианства, он  сочинил всю историю первоначального христианства. Более того, он вновь  перекроил историю Израиля, чтобы она представлялась предысторией его  подвига: все пророки глаголали о его “искупителе”… А впоследствии церковь  даже историю человечества переделала в предысторию христианства… Тип  искупителя, учение, практическое поведение, смерть, смысл смерти, даже  события после смерти — ничто не оставили в покое, ничто уже даже не  походило на реальность. Центр тяжести всей жизни искупителя Павел перенес в  “мир иной” — в ложь о “воскресшем” Иисусе. Ему, собственно, жизнь  искупителя и не была нужна, а нужна была его смерть и еще кое-что сверх  того… Родиной Павла была столица стоического просвещения, и считать его  честным человеком, когда он на галлюцинации строит доказательство  посмертной жизни искупителя, верить его рассказам об этой самой  галлюцинации,- то была бы niaiserie * со стороны психолога: Павел был  заинтересован в цели, значит, был заинтересован и в средствах… Во что он  сам не верил, в то верили идиоты, которым он кинул свое вероучение… Он  чувствовал потребность во власти; в лице Павла вновь рвался к власти жрец, ему нужны были понятия, догматы, символы, с помощью которых можно  было_тиранить массы, сгонять людей в стада. Что впоследствии позаимствовал  в христианстве Мухаммед? Одно — выдумку Павла, его средство утверждения  жреческой тирании: веру в бессмертие, то есть учение о “суде”…

* Простоватость (фр.).

43

Перенося центр тяжести жизни в “мир иной” — в Ничто, отнимают у нее  центр тяжести вообще. Великая ложь личного бессмертия разрушает разум,  уничтожает естественность инстинкта — все, что есть в инстинкте  благодетельного, все, что способствует в нем жизни и обеспечивает будущее,  все это отныне возбуждает подозрение. Жить так, чтобы не было в жизни  смысла,- вот что становится теперь смыслом жизни… Для чего здравый смысл,  для чего чувство благодарности к отечеству и предкам, зачем трудиться  вместе с другими, доверять им, споспешествовать общему благу, заботиться о  нем?.. Сколько “соблазнов”, отвлекающих от правого пути… а необходимо  одно… Чтобы каждый, будучи “бессмертной душой”, равнялся всем прочим,  чтобы в собрании всех живых существ “спасение” каждого отдельного человека  могло претендовать на непреходящую значимость и ничтожный ханжа и всякий  свихнувшийся на три четверти бездельник могли воображать, будто ради них  будут непрестанно нарушаться законы природы,- столь бесконечное и  бесстыдное возрастание всяческого себялюбия невозможно бичевать с  достаточным презрением. И все же христианство обязано своими победами этой  жалкой лести, возбуждавшей тщеславие личности,- так убедили принять  христианство неудачников и бунтовщиков, всяких подонков, всевозможные  убожества. “Спасение души” — а в переводе: “Весь мир вращается вокруг  меня”… Самую отраву вероучения — “равные права для всех” — христианство  сеяло наиболее последовательно; оно — из самых потаенных уголков дурных  инстинктов — вело ожесточенную войну с чувствами почтительности и  дистанции, разделяющими людей, иными словами — самой основной предпосылкой  возвышения, роста культуры: из ressentiment’а масс христианство выковало  главное орудие борьбы с нами, со всем благородным, радостным,  восторженно-приподнятым, что только ни есть на земле, орудие борьбы против  нашего земного счастья… Признать “бессмертие” всякого Петра и Павла  значило совершить величайшее, значило совершить ужаснейшее злодеяние в  отношении благородного человечества… Не будем недооценивать и той  фатальности, которая благодаря христианству проникла во все, вплоть до  политики! Сейчас никто не смеет притязать на особые привилегии, на права  господства, на почтительное отношение к себе и себе подобным,- никто не  решается настаивать на пафосе дистанции… Наша политика больна  малодушием!.. Аристократизм умонастроения был коварно-подпольно подорван  ложью о равенстве душ, и если вера в “преимущественные права большинства”  творит и будет еще творить революции, то именно христианство — можете в том  не сомневаться! — именно христианские суждения ценности переводят любую  революцию в одно сплошное море крови и преступлений! Христианство — это  восстание пресмыкающихся по земле против всего, что стоит и высится:  евангелие “низких” принижает…

44

Евангелия неоценимы как свидетельства неудержимой порчи, какой  подвергалась уже первоначальная община. Впоследствии Павел с цинической  последовательностью раввина довел этот процесс упадка до его логического  завершения, но начался он со смерти искупителя… Евангелия надо читать с  наивозможной осторожностью — трудности подстерегают за каждым словом.  Признаюсь — и меня поймут,- что именно этим евангелия доставляют ни с чем  не сравнимое удовольствие психологу — в них обратное наивной порче, в них  утонченность par excellence, подлинное мастерство психологического  растления. Евангелия — нечто совсем особенное. Вообще Библию не с чем  сравнивать. Ты среди иудеев — первое, что необходимо принять к сведению,  иначе потеряешь нить. Тут все гениально облачается в одежды “святости” — ни  в книгах, ни среди людей не найти ничего хотя бы отдаленно схожего, и  художественность чеканки фальшивых слов и жестов зависит здесь не от  отдельного, случайного дарования, не от какой-либо исключительной натуры.  Нет, тут нужна порода! Все иудейство — серьезнейшая, развивавшаяся на  протяжении сотен лет практика и техника иудаизма — достигает окончательного  совершенства в христианстве — искусстве святой лжи. Христианин, ultima  ratio * лжи,- это иудей вдвойне, нет — втройне… Принципиальное желание и  намерение пользоваться лишь теми понятиями, символами, жестами, какие  подтверждены практикой жрецов, инстинктивное неприятие любой иной  практики, любого иного подхода к ценности и пользе,- все это не просто  традиция, это — наследственность:, лишь наследственность творит как сама  природа. Все человечество обманулось — даже лучшие умы всех времен  обманулись (за вычетом одного, который, быть может, вовсе нелюдь).  Евангелие читали как книгу невинности — немалый намек на то, с каким же  искусством тут лицедействуют… Конечно, случись нам увидеть их воочию,  хотя бы мельком, хотя бы на ходу,- замысловатых ханжей и профессиональных  святош,- и всему бы наступил конец,- я же, читая слова, всегда вижу за ними  жесты: вот почему я и кончаю с ними. Терпеть не могу их манеру возводить  очи… К счастью, для большинства людей книги — только писанина… Нельзя  дать ввести себя в заблуждение; они говорят: “Не судите!”, а сами  отправляют в преисподнюю все, что встает у них на пути. У них судия — бог,  но судят-то за него они сами: они возвеличивают бога, а в его лице — самих  себя; они требуют добродетелей, какими обладают сами же, и более того  тех, без которых не могли бы сохранить свое верховенство,- создается  видимость, будто они стремятся к добродетели и борются за ее утверждение.  “Мы живем, и умираем, и жертвуем собою ради блага” (или “истины”, или  “света”, или “царства божия”),- на деле они делают то, чего не могут никак  перестать делать. Тихони и святоши, они крадутся неслышно, сидят по углам,  в тени словно тени,- все это вменяется ими в обязанность: раз обязанность,  они живут смиренно, а смирение лишний раз доказывает благочестивость… Ах,  какая смиренная, целомудренная, милосердная лживость! “Сама добродетель  свидетельствует в нашу пользу”… Читайте евангелия как книги, вводящие в  соблазн нравственностью: они, эти люди, наложили свою лапу на мораль,- а вы  ведь знаете, как обстоит дело с моралью! Удобнее всего водить  человечество за нос посредством морали!.. Действительность же такова:  самомнение избранных абсолютно сознательно играет в смирение; “общину”,  “благих и праведных” раз и навсегда поставили по одну сторону (это сторона  “истины”),- а остаток, “мир”,- по другую… Вот самый роковой вид мании  величия, какой когда-либо существовал на земле: ничтожные уроды-ханжи и  лжецы начали притязать на понятия “бог”, “истина”, “свет”, “любовь”,  “мудрость”, “жизнь” — словно бы это были синонимические обозначения их  самих,- начали отгораживаться от остального “мира”; иудейская мелкота  иудейская в совершенной степени и созревшая для того, чтобы заселить собою  все бедламы мира,- принялась перелицовывать ценности по своему разумению  так, как если бы христианин был смыслом, солью, мерой и даже “Страшным  судом” всего, что остается от человечества… Этакая фатальность! Она стала  возможной вследствие того, что уже существовала родственная, близкая по  породе мания величия — иудейская; как только между иудеями и  иудео-христианами разверзлась пропасть, у последних не оставалось выбора  им пришлось применить против самих иудеев те самые процедуры  самосохранения, на какие толкал иудейский инстинкт; прежде иудеи  пользовались ими лишь против неиудеев. Христианин все тот же иудей более  “вольного” пошиба.

45

Вот образчики того, что вдолбили себе эти ничтожества, что вложили в  уста учителя,- сплошь признания “прекрасных душ”…

“И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда,  отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам:  отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу” (Мк. 6 :  II). Ах, как это по-евангельски!..

“А кто соблазнит одного из малых сил, верующих в меня, тому лучше было  бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море” (Мк.  9 : 42). Ах, как по-евангельски!..

“И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом  войти в царствие божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну  огненную…” (Мк. 9 : 47) “. Подразумевается же отнюдь не глаз.

“Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят  смерти, как уже увидят царствие божие, пришедшее в силе” (Мк. 9: 1). Хорошо  наврал, лев *…

“Кто хочет идти за мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй  за мною. Ибо…” (Примечание психолога: христианская мораль опровергается  этими “ибо”, ее “основания” ее опровергают — это по-христиански) (Мк. 8 :  34-35).

“Не судите, да не судимы будете… какою мерою мерите, такою и вам  будут мерить” (Мф. 7: 1). Какое же понятие о справедливости, о “праведном”  судье!..

“Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли  делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что  особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?” (Мф. 5:46-47).  Принцип “христианской любви”: надо, чтобы в конце концов ее хорошо  оплачивали…

“…А если не будете прощать людям согрешения их, то и отец ваш не  простит вам согрешений ваших” (Мф. 6:15). Это сильно компрометирует так  называемого отца…

“Ищите же прежде царства божия и правды его, и это все приложится вам”  (Мф. 6:33). “Все”-значит еда, одежда, все необходимое для жизни. Мягко  говоря, заблуждение… Незадолго до того бог являлся в роли портного, по  крайней мере в известных случаях…

“Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на  небесах. Так поступали с пророками отцы их” (Лк. 6:23). Бесстыжая чернь!  Уже и с пророками сравнивает себя…

“Разве не знаете, что вы храм божий, и дух божий живет в вас? Если кто  разорит храм божий, того покарает бог: ибо храм божий свят; а этот храм  вы” (1 Кор. 3:16-17). К подобным вещам нельзя отнестись с достаточным  презрением…

“Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим  мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?” (1 Кор. 6:2). Увы!  не просто речь безумца… Этот чудовищный обманщик продолжает затем: “Разве  не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские!”

“Не обратил ли бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею  мудростью не познал бога в премудрости божией, то благоугодно было богу  юродством проповеди спасти верующих… Не много из вас мудрых по плоти,  не много сильных, не много благородных; но бог избрал немудрое мира, чтобы  посрамить мудрых, и немощное мира избрал бог, чтобы посрамить сильное; и  незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал бог, чтобы  упразднить значащее,- для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред  богом” (1 Кор. 1:20-21,26-29) Чтобы понять это место — свидетельство  первостепенной важности для психологии чандалы с ее моралью, читайте первый  раздел моей “Генеалогии морали” — там впервые выявлена противоположность  морали аристократической и морали чандалы, рождаемой ressentiment’ом и  бессильной местью. Павел был величайшим из апостолов мщения…

46

Что же следует отсюда? Что недурно надевать перчатки, когда читаешь  Новый завет. Уже близость нечистот вынуждает поступать так. Напрасно  отыскивал я в Новом завете хотя бы одну симпатичную черту — ни  независимости, ни доброты, ни откровенности, ни прямодушия… Человечности  тут и не бывало,- не выработался еще инстинкт чистоплотности… В Новом  завете сплошь дурные инстинкты, и нет мужества сознаться в них. Сплошная  трусость: на все закрывают глаза, обманывают самих себя. После Нового  завета любая книга покажется чистой; вот пример: непосредственно после  Павла я с восторгом читал самого прелестного и дерзкого насмешника  Петрония, о котором можно было бы сказать то самое, что Доменико Боккаччо  писал герцогу Пармскому о Чезаре Борджа: “e tutto festo” — он наделен  бессмертным здоровьем, бессмертной веселостью и во всем превосходен…  Ничтожные ханжи просчитались в главном. Они на все наскакивают, но на что  ни наскочат, все этим отмечено — все замечательно. На кого нападет “первый  христианин”, тот об него не измарается… Напротив, если “первые христиане”  против тебя, это делает тебе честь. Читая Новый завет, чувствуешь симпатию  к тому, что там попирают ногами,- не говоря уж о “мудрости мира сего”,  которую наглый болтун напрасно пытается посрамить “юродством проповеди”…  Даже книжники и фарисеи выигрывают от таких неприятелей: должно быть, они  чего-то да стоили, коль скоро ненавидели их столь непристойным манером.  Лицемерие — вот уж упрек к лицу “первым христианам”!.. В конце концов  книжники были привилегированным сословием — этого достаточно, морали  чандалы не требуется иных оснований. “Первый христианин” — боюсь, последний  тоже (его я, быть может, еще застану) — бунтует против привилегий, следуя  самому подлому своему инстинкту: он всегда живет и борется за “равные  права”!.. Если пристальнее всмотреться, у него нет другого выбора. Если  тебе угодно быть “избранником божьим”, или “храмом божьим”, или судить  ангелов, тогда любой иной принцип отбора,- например, по порядочности, по  уму, по мужественности и гордому достоинству, по красоте души и щедрости  сердца,- это просто “мир”, то есть зло в себе… Мораль: каждое слово в  устах “первых христиан” — ложь, каждый их поступок — инстинктивная фальшь,  все их ценности и цели вредоносны, а ценностью обладает тот, кого они  ненавидят, обладает то, что они ненавидят… Христианин, особливо  христианин-жрец,- это особый критерий ценности… Надо ли говорить, что  во всем Новом завете только одно лицо вызывает уважение к себе и что это  Пилат, наместник Рима? Принимать всерьез иудейские перебранки? Нет, на это  он не пойдет. Иуде- ем больше, иудеем меньше — что ему?.. Аристократи ческая насмешка римлянина, перед которым бесстыдно злоупотребляют словом  “истина”, обогатила Новый за- вет единственно ценным высказыванием — в нем  крити- ка и уничтожение самого же христианства: “Что есть истина?”…

47

Нас разделяет не то, что мы не находим бога — ни в истории, ни в  природе, ни по-за природой… Нас разделяет то, что почитаемое богом мы  воспринимаем не как “божественное”, а как далекое, пагубное и абсурдное, не  как заблуждение, а как преступление перед жизнью… Мы отрицаем бога как  бога… Если бы нам доказали, что христианский бог существует, мы бы еще  меньше веровали в него… Согласно формуле: deus qualem Paulus creavit, dei  negatio*… Религия типа христианской, ни в одной точке не соприкасающаяся  с действительностью и немедленно гибнущая, как только мы признаем правоту  действительности хотя бы в одной точке, такая религия не может не  враждовать с “мудростью мира сего”, сиречь с наукой,- она благословит все  средства, пригодные для того, чтобы отравить, оклеветать, осрамить  дисциплину духа, честность и строгость в делах, затрагивающих совесть духа,  благородную холодность и независимость духа. Императив “веры” налагает вето  на науку — in praxi ** сие означает: ложь любой ценой… Павел понял, что  нужна ложь, то есть нужна “вера”; позднее церковь поняла Павла… “Бог”,  выдуманный Павлом, бог, посрамляющий “мудрость мира сего” (значит, в узком  смысле слова двух великих супротивниц суеверия — филологию и медицину),- на  самом деле всего лишь категорическая решимость самого Павла “посрамить”:  называть же “богом” свою собственную волю, тору,- исконно иудейское  обыкновение. Павел вознамерился посрамить мудрость мира сего, его враги  хорошие филологи и врачи александрийской выучки; им-то и объявляет он  войну. И верно: нельзя быть филологом и врачом и не быть при этом  антихристианином. Ведь филолог видит, что стоит за “священными книгами”, а  врач видит, что стоит за физиологической деградацией типичного христианина.  Врач говорит: “Неизлечим”; филолог говорит: “Подлог”…

* Бог, каким его сотворил Павел, есть отрицание бога (лат.) ** На практике (лат.).

48

Понят ли, собственно говоря, знаменитый рассказ начала Библии — рассказ  о боге, который испытывает адский страх перед знанием?.. Нет, не понят.  Книга жрецов par excellence, ясное дело, начинается с тех огромных  внутренних трудностей, какие переживает жрец: для жреца одно очень опасно,  значит, и для бога одно очень опасно…

Ветхий бог — сплошной “дух”, первосвященник и само совершенство  прогуливается по своему саду. Только что ему скучно. И боги тоже безуспешно  борются со скукой. Что ж делать? Он выдумывает человека — тот его  развлечет… Но смотри-ка, и человеку скучно. И милосердие бога не знает  границ: он сжалился над единственной бедой всякого рая и создал других  животных. Первая ошибка: животные вовсе не развлекли человека,- он стал  господином их и вовсе не намеревался быть сам “животным”… Тогда бог  создал женщину. И тут скуке, верно, пришел конец — но и многому другому!  Женщина была второй ошибкой бога… “Женщина по своей сути змея, Ева” — это  знает каждый жрец; “Все беды — от женщины” — и это он знает.  “Следовательно, от нее и наука”… Лишь из-за женщины человек вкусил от  древа познания… Что же произошло? Ветхим богом овладел адский страх.  Оказалось, что человек — самая большая из его ошибок, он в нем создал  соперника себе,- благодаря знанию становишься как бог,- так что конец  жрецам и богам, если только человек станет ученым!.. Мораль: наука запретна  как таковая, она одна и находится под запретом. Наука — первый грех,  зародыш всякого греха, первородньй грех. Только в том и мораль… “Ты не  должен познавать” — все остальное вытекает отсюда… Адский страх не  помешал богу поступать благоразумно. Как воспрепятствовать науке? Это на  долгое время стало основной проблемой, волновавшей его. Ответ: надо изгнать  человека из рая! Счастье, праздность наводят на мысли, а все мысли  дурные… Человек не должен думать… И “жрец в себе” изобретает беды,  смерть, беременность с ее болями, все мыслимые виды нищеты, дряхлости,  трудов, прежде всего недуги — всё годные средства борьбы с наукой! Нужда  помешает человеку думать… И однако! О ужас! Дело познания растет,  высится, штурмует небеса, несет с собой сумерки богам,- что делать?!..  Ветхий бог придумывает войны (жрецам всегда была нужна война…). Война  помимо прочего великая помеха науке!.. Невероятно! Несмотря на войны  возрастают познание и независимость от жреца!.. И тогда ветхий бог  принимает последнее решение: “Человек стал ученым,- ничего не поделаешь,  надо его утопить!”…

49

Вы меня поняли. Начало Библии содержит полную психологию жреца… Одно  опасно для жреца — наука, здравое разумение причин и следствий. Однако  наука в целом процветает лишь при благоприятных обстоятельствах,- чтобы  “познавать”, нужен излишек времени, излишек ума… “Следовательно, надо  сделать человека несчастным” — вот во все времена логика жреца… Вы уже  угадываете, что, согласно этой логике, появилось вслед за тем на свет, “грех”… Понятия “вины” и “кары”, весь “нравственный миропорядок” — все  это придумано как средство против науки — против отделения человека от  жреца… Нельзя, чтобы человек выглядывал наружу; надо, чтобы он всегда  смотрел только внутрь себя; нельзя, чтобы он умно и осторожно вглядывался в  вещи, не надо, чтобы он вообще замечал их: пусть он страдает!.. И пусть  страдает так, чтобы поминутно испытывать потребность в жреце… Долой  врачей! Нам нужен спаситель… Понятия вины и кары, включая сюда и учение о  “благодати”, об “искуплении”, о “прощении”,- ложь от начала до конца,  лишенная какой бы то ни было психологической реальности,- все это придумано  для того, чтобы разрушить в человеке чувство причинности, все это  покушение на понятие о причинах и следствиях!.. Притом покушение,  совершенное не голыми руками и не с кинжалом в руке, не с открытой и  честной ненавистью и любовью в душе! Покушение самых хитрых, трусливых,  низменных инстинктов! Покушение жрецов, паразитов! Вампиризм бледных  подпольных кровопийц!.. Если естественные последствия поступка уже не  признаются “естественными”, если считается, что их произвели суеверные  призраки понятий — “бог”, “духи”, “души”, что они суть лишь моральные  последствия поступка — награды, кары, знамения, средства назидания,- то  тогда предпосылки познания уничтожены и это означает, что совершено  величайшее преступление перед человечеством… Скажем еще раз: грех, форма  самооскопления человека par excellence, придуман для того, чтобы сделать  невозможными науку, культуру, возвышение, благородство человека; выдумав  грех, жрец царит…

50

Не упущу случаи изложить сейчас психологию “веры”, “верующих” — и по  справедливости в пользу самих “верующих”. Сегодня еще есть немало таких,  кто не ведает, сколь неприлично быть “верующим”,- признак decadence’а,  сломленной воли к жизни,- назавтра это узнают все. Мой голос достигнет и до  тугоухих… Если только я не ослышался, у христиан в ходу критерий истины,  называемый “доказательством силы”. “Вера спасает,- значит, она истинна”…  Уместно было бы возразить — спасение, блаженство, еще не доказано, а только  обещано: блаженство поставлено в зависимость от “веры” — спасешься, если  будешь веровать… Но как доказать, что обещания жреца сбудутся,- ведь они  относятся к недоступному нашему контролю “миру иному”… Итак, мнимое  “доказательство силы” — не что иное, как вера в то, что следствие веры не  преминет наступить. Вот формула: “Верую, что вера спасает,- следовательно,  она истинна”… Ну вот мы и закончили. Ведь это “следовательно”  воплощенный absurdum… Однако если мы чуточку уступим и предположим, что  спасение верой доказано (не просто желательно и не просто обещано устами  жреца, всегда будящими сомнение), то разве блаженство, или, если выразиться  терминологичнее, разве удовольствие служило когда-либо доказательством  истины? Отнюдь нет, скорее напротив: если чувство удовольствия  соучаствовало в решении вопроса о том, что истинно, то это вызывает  сильнейшее недоверие к “истине”. Доказательство от “удовольствия” — это  доказательство в пользу “удовольствия”, и не более того; кто, ради всего на  свете, мог бы полагаться на то, что именно истинные суждения доставляют  большее удовольствие, нежели ложные, и что, в согласии с предустановленной  гармонией, именно они непременно повлекут за собой приятные чувства?.. Опыт  всех строго мыслящих, глубоких умов учит обратному. Приходилось отвоевывать  каждую полоску истины, жертвуя почти всем, к чему обыкновенно привязаны  наше сердце, наша любовь, наше доверие к жизни. Необходимо величие души:  служение науке — самая тяжкая служба… Что же значит быть порядочным в  делах духа? Это значит быть суровым к своему сердцу, презирать “красивые  чувства”, скрупулезно взвешивать каждое Да и Нет!.. Вера спасает, следовательно, она лжет…

51

Что вера при известных обстоятельствах спасает, что блаженство не  превращает навязчивую идею в идею истинную, что вера не сдвигает горы, а  только при случае воздвигает их там, где их раньше не было,- все это  достаточно проясняется, стоит хотя бы второпях пройтись по дому  умалишенных. Проясняется, но не для жреца,-этот будет инстинктивно  отрицать, что ложь — это ложь, а дом умалишенных — дом умалишенных.  Христианство нуждается в болезни — примерно так, как греки нуждались в  преизбытке здоровья: задняя мысль всей системы спасения — сделать человека  больным. А сама церковь? Разве ее идеал — не кафолический дом  умалишенных?.. Не вся земля как дом умалишенных?.. Религиозный человек,  какого хочется церкви,- это типичный decadent, эпохи религиозных кризисов,  овладевавших людьми, всегда отмечены эпидемиями неврозов; “внутренний мир”  религиозного человека и “внутренний мир” перевозбужденных, переутомленных  людей похожи как две капли воды; “высшие” состояния души — ценность из  ценностей, вознесенных христианством над всем человечеством,- состояния  эпилептоидные; церковь канонизировала in majorem dei honorem * безумцев или  великих обманщиков… Однажды я позволил себе назвать методично вызываемым  folie circulaire ** христианский training покаяния и спасения (его всего  лучше изучать теперь в Англии),- конечно, такой недуг принимает ся на  хорошо подготовленной, то есть болезнетворной, почве. Никто не волен  становиться христианином, никого нельзя “обратить” в христианство — сначала  надо сделаться достаточно больным для этого… А мы, смеющие быть  здоровыми и смеющие презирать,- сколь велико наше право презирать религию,  которая научила не разуметь тело! Которая обратила “недостаточное питание”  в “заслугу”! Которая видит врага, дьявола, соблазн — в здоровье! Которая  убедила себя в том, что “совершенная душа” может разгуливать в полусгнившем  теле, и которая ради этого вынуждена была скроить для себя особое понятие  “совершенства” — болезненную, бескровную. идиотски мечтательную “святость”  — святость, заключающуюся лишь в ряду симптомов загубленного,  слабосильного, безнадежно испорченного тела!.. Христианство в Европе с  самого начала было движением отбросов, лишних элементов общества — они в  христианстве домогаются власти. Христианство не означает деградации расы,  в нем — агрегатное образование толпящихся, тяготеющих друг к другу форм  decadence’а, какие стекаются отовсюду. Не порча самой античности, не порча  ее аристократизма обусловила, как нередко думают, появление христианства, надо со всей решительностью возражать ученым идиотам, утверждающим подобные  вещи. Как раз к тому времени, когда все слои чандалы Римской империи  усваивали христианство, в самом прекрасном и зрелом своем виде  наличествовал противоположный тип — аристократия. Однако большое число  взяло верх, победил демократизм христианских институтов… Христианство не  было обусловлено ни “национально”, ни расово,- оно обращалось ко всем  обездоленным, обойденным жизнью, у него повсюду были союзники. В глубине  христианства живет rancune *** больных людей, инстинкт, направленный против  здоровых, против здоровья. Все хорошо уродившееся, гордое, озорное и  прекрасное вызывает у него боль в ушах и резь в глазах. Напомню слова  Павла, которым цены нет: “…бог избрал немудрое мира… и немощное мира  избрал бог… и незнатное мира и уничиженное…” Вот формула, in hoc signo  **** победил decadence… Бог, распятый на кресте,- неужели до сих пор не  понятно ужасное коварство этого символа?.. Божественно все страдающее,  распятое на кресте… Мы все распяты на кресте,- следовательно, мы  божественны… Одни мы божественны… Христианство победило, а более  благородное умонастроение погибло в борьбе с ним. До сих пор христианство  величайшее несчастье человечества.

* В вящую честь божию (лат.).  ** Циркулярный психоз (фр.).  *** Месть, злоба (фр.). **** Сим знаком (лат.).

52

Христианство противостоит также всякой благоустроенности духа,- в  качестве христианского в дело годится лишь больной разум; христианство  берет сторону идиотского и клянет “дух” с его superbia *. Если же болезнь  неотъемлема от христианства, то типично христианское состояние “веры”  непременно форма болезни, и церковь обязана отвергнуть все прямые, честные,  научные пути познания — все они для нее под запретом. Даже сомневаться  грех… Полное отсутствие психологической чистоплотности выдает себя уже во  взгляде жреца — это последствие decadence’а, стоит понаблюдать за  истерическими барынями, рахитичными детьми, чтобы понять, что инстинктивная  лживость, ложь ради лжи, неспособность глядеть прямо в глаза, идти  прямиком,- это закономерное выражение decadence’а. “Вера” означает: ты не  хочешь знать правду. Пиетисты — жрецы обоего пола — лживы, потому что  нездоровы: инстинкт требует, чтобы права истины не были удовлетворены и в  самом малом. “Болезненное — благо, а то, что идет от изобилия, сильное и  полнокровное,- зло” — таково чувство верующего. Непроизвольная ложь — вот  как я угадываю, кому на роду написано быть богословом… Другой признак  богослова — неспособность к филологии. Под филологией понимаем здесь, в  самом общем смысле, умение хорошо читать — считывать факты, не искажая их  интерпретацией, не утрачивая осторожности, терпения. тонкости в своем  стремлении к уразумению. Филология — эфексис ** интерпретации,- идет ли  речь о книгах, о газетных новостях, о судьбах или о погоде, нс говоря уж о  “спасении души”… Богослов же всегда, будь то в Берлине или Риме, толкует  и слово, и переживание столь смело,- например, победу национальной армии в  высшем свете псалмов Давидовых,- что филолог в отчаянии лезет на стенку. Да  и что ему остается, если пиетисты и прочие швабские коровы-недотепы жалкие  свои будни, копоть своего обыденного бытия обращают в чудо “благодати”,  “провидения”, “священного опыта” посредством “перста божия”! Самого  крохотного усилия духа, чтобы не сказать грана благоприличия, было бы  достаточно, чтобы показать толкователю все неподобающее и ребячливое в  таком злоупотреблении ловкостью перстов господних. Будь в нас самомалейшая  крупица благочестия, и бог, который вовремя излечивает нас от насморка и  подает нам карету за секунду до того, как начнется страшный ливень,  показался бы столь абсурдным, что, даже если бы он существовал, следовало  бы сделать так, чтобы его больше не было. Бог-посыльный, бог-письмоноша,  бог — предсказатель погоды — в сущности обозначение самых нелепых  случайностей, совпадений… “Божественное провидение”, в которое в нашей  “культурной Германии” продолжает верить каждый третий, может служить самым  сильным аргументом против бога. И во всяком случае это аргумент против  немцев!..

* Высокомерие, гордыня (лат.). ** Настоятельность (греч.).

53

Что мученичество доказывает истинность чего-либо — это столь ложно,  что мне не хотелось бы, чтобы мученики когда-либо якшались с истиной. Уже  тон, в котором мученик швыряет свои мнения в головы людей, выражает столь  низкий уровень интеллектуальной порядочности, такую бесчувственность к  “истине”, что мучеников и не приходится опровергать. Истина ведь не то, что  у одного будет, а у другого нет: так в лучшем случае могут рассуждать  крестьяне или крестьянские апостолы вроде Лютера. Можно быть уверенным: чем  совестливее человек в делах духа, тем он скромнее и умереннее. Скажем, он  сведущ в пяти вещах и тогда очень деликатно отрицает, что сведущ еще в  чем-либо сверх того… А “истина” в разумении пророков, сектантов,  вольнодумцев, со- циалистов и церковников вполне доказывает нам, что тут  не положено и самое начало дисциплины духа и самоопределения — того, без  чего не открыть и самой малой, мельчайшей истины… Кстати заметим:  мученические смерти — большая беда для истории: они соблазняли…  Умозаключение всех идиотов, включая женщин и простонародье: если кто-то  идет на смерть ради своего дела, значит, в этом деле что-то да есть (тем  более, если “дело” порождает целые эпидемии самогубства). Однако такое  умозаключение сделалось невероятным препятствием для исследования — для  критического, осторожного духа исследования. Мученики нанесли ущерб  истине… И сегодня необдуманных преследований достаточно, чтобы самая  бездельная секта начала пользоваться почетом и уважением… Как?! Неужели  ценность дела меняется от того, что кто-то жертвует ради него жизнью?.. В  почтенном заблуждении лишний соблазн: думаете ли вы, господа богословы, что  мы дадим вам повод творить мучеников вашего лживого дела?.. Кое-что можно  опровергнуть, почтительно положив под сукно; так опровергают и  богословов… Всемирно-историческая глупость состояла именно в том, что  преследователи придавали делу своих врагов видимость чего-то почтенного, они даровали ему притягательную силу мученичества… Еще и сегодня женщины  склоняются перед заблуждением — им сказали, что некто умер за него на  кресте. Разве крест — аргумент?.. …Но во всем этом лишь один сказал  слово, какого ждали тысячелетия,- Заратустра.

“Кровавые знаки писали они на дорогу, какой шли, и простота их учила,  что кровью доказывается истина.

Однако кровь — самый ненадежный свидетель истины; кровь отравляет и  самое чистое учение, обращая его в фанатическую ненависть в сердце.

И если кто пошел в огонь за свое учение,- что этим доказывается!  Воистину больше — если учение выходит из пламени твоей души”.

54

Не дадим сбить себя с толку: великие умы были скептиками. Заратустра  скептик. Сила и независимость, проистекающие из мощи, из сверхмогущества  духа, доказываются скепсисом. Люди с убеждениями совсем не к месту, когда  затрагивается ценность чего-либо существенно важного. Убеждения что  темница. Не много видишь вокруг себя, не оглядываешься назад,- а чтобы  судить о ценном и неценном, нужно, чтобы ты преодолел, превзошел сотню  своих убеждений… Стремящийся к великому ум, если он не пренебрегает  средствами, непременно станет скептическим. Независимость от любых  убеждений неизбежна для сильного, для умеющего вольно обозревать все  окрест… Великая страсть — основа и сила его бытия, просвещеннее,  деспотичнее его самого,- занимает без остатка весь его интеллект, учит его  не церемониться понапрасну, внушает ему мужество пользоваться далеко не  святыми средствами и при определенных обстоятельствах даже позволяет ему  иметь убеждения. Убеждение как средство: немало такого, что можно достичь  лишь благодаря убеждениям. Великая страсть нуждается в убеждениях и  пожирает их; она не покорствует им,- она суверенна… Напротив: потребность  в вере, в безусловных Да и Нет, карлейлизм, если простят мне это слово, это потребность слабого. Человек веры, “верующий” — во что бы он ни  веровал,- это непременно зависимый человек, он не полагает себя как цель,  вообще не полагает себе цели так, чтобы опираться на самого себя.  “Верующий” не принадлежит сам себе, он может быть лишь средством, его  пускают в дело, ему самому нужен кто-то, кто пожрет его. Он инстинктивно  превыше всего ставит мораль самоотречения — к тому подводит его все:  благоразумие, опыт, тщеславие. Любая вера выражает самоотречение,  самоотчуждение… Если поразмыслить над тем, что подавляющему большинству  людей крайне необходим регулирующий принцип, который вязал бы их извне, что  принуждение, рабство в более высоком смысле слова — это первое и  единственное условие процветания слабовольных людей, особенно женщин,  начинаешь понимать смысл убеждений, “веры”. Убеждения — внутренний  стержень. Не замечать многого, ни в чем не быть независимым, во всем  односторонность, жесткое и предопределенное извне видение любых ценностей  иначе такому человеку не выжить. Но тогда он антагонист истины, прямая ей  противоположность… Верующий вообще не волен решать вопрос об “истинном”  и “неистинном” по совести: будь он порядочен в одном этом, он  незамедлительно погибнет. Его видение патологически предопределено: так из  человека с убеждениями вырастает фанатик — Савонарола, Лютер, Руссо,  Робеспьер, Сен-Симон,- тип, противостоящий сильному уму, сбросившему с себя  цепи принуждения. Однако грандиозная поза этих больных умов, этих  эпилептиков рассудочности производит свое действие на массу,- фанатики  красочны, а человечеству приятнее видеть жесты, нежели выслушивать  доводы…

55

Еще шаг вперед в психологии убеждений, “веры”. Я уже давно предложил  для размышления тему: не опаснее ли для истины убеждение, нежели ложь  (“Человеческое, слишком человеческое”, ч. 1, афоризм 54 и 483). На сей раз  я хотел бы поставить вопрос ребром: существует ли вообще противоположность  лжи и убеждения?.. Все думают: да, существует,- но чего только не думают  “все”!.. У каждого убеждения своя история, свои праформы, свои пробы и  ошибки: убеждение постепенно становится таковым, а до того оно долгое время  не было убеждением и еще более длительное время почти не было убеждением.  Так как же? Разве среди всех эмбриональных форм убеждения не встречалась  ложь?.. Иной раз достаточно лишь сменить носителя: для сына убеждение то,  что в отце его было ложью… Вот что я называю ложью: не желать видеть то,  что видишь, и так, как видишь; вовсе не существенно, лжешь ты при  свидетелях или наедине с собою. Лгать самому себе — самое обыкновенное  дело; если ты лжешь другим, это уже (относительно) исключение… А надо  сказать, что нежелание видеть то, что видишь, и таким, как видишь,- почти  что главное условие для человека партии, в каком бы то ни было смысле; он  непременно становится лжецом. Так, немецкая историография убеждена, что в  Риме царил деспотизм, а германские племена принесли в мир принцип  вольности,- так где же тут разница между убеждением и ложью? Стоит ли после  этого удивляться тому, что все партии, в том числе и партия немецких  историков, привычно произносят высокопарную мораль,- мораль ведь, можно  сказать, и не умирает потому, что люди всевозможных партий всякий миг  испытывают в ней потребность… “Таково наше убеждение; его мы исповедуем  пред всем миром, мы живем и умираем ради него — мы требуем, чтобы убеждения  уважались!”… Такие речи я слышал даже от антисемитов. Совсем все  наоборот, господа! Антисемит не становится приличнее оттого, что лжет  согласно принципу… У жрецов в таких вещах более тонкий нюх, и они  прекрасно понимают возражение, заключенное в понятии убеждения, то есть  прин ципиальной — целенаправленной лживости. А потому они усвоили  благоразумный прием иудеев и вместо “убеждения” говорят — “бог”, “воля  божья”, “откровение господне”. И Кант с его категорическим императивом шел  тем же путем — его разум сделался в этом отношении практическим… Есть,  мол, вопросы, где не человеку решать, в чем правда; самые высшие вопросы,  самые высшие проблемы ценности недоступны человеческому разуму, они по ту  сторону его… Постигать границы разума — вот настоящая философия… Для  чего бог дал человеку откровение? Разве бог стал бы делать лишнее и  ненужное? Человек и о себе самом не знает, что хорошо, что дурно, вот бог и  научил его, в чем воля божья… Мораль: жрец не лжет; в том, что говорит  жрец, нет “истинного” и “неистинного”, потому что в таких вещах невозможно  лгать. Чтобы лгать, надо знать, что истинно. А человек на это не способен,  посему жрец — рупор господень… Такой жреческий силлогизм свойствен не  только иудаизму и христианству; и право на ложь, и аргумент с  благоразумностью “откровения” — все это неотъемлемо от типа жреца, все  равно — жреца ли decadence’а или жреца языческого (язычники — все те, кто  говорит жизни Да, для кого “бог”-великое Да, сказанное жизни)… “Закон”,  “воля божья”, “священная книга”, “боговдохновенность”,- сплошь обозначения  условий, при которых достигает власти и удерживает свою власть жрец; такие  понятия отыщутся в глубине любых жреческих устроений, любых жреческих или  философско-жреческих систем господства. “Святая ложь” — она равно присуща  Конфуцию, законам Ману, Мухаммеду, христианской церкви… Есть она и в  Платоне. “Вот истина” — эти слова, где только они ни раздаются, означают  одно: жрец лжет…

56

Напоследок важно, ради чего лгут. Христианство не ведает “священных”  целей — таково мое возражение против его средств. Сплошь дурные цели  клеветать на жизнь, отравлять и отрицать ее, презирать тело, унижать и  оскоплять человека понятием “греха”. Раз так, все средства дурны… Законы  Ману я читаю с противоположным чувством — несравненно более духовная,  высоко стоящая книга! И называть ее на одном дыхании с Библией — грех  против духа. Сразу догадываешься: за нею, в ней настоящая философия, а не  раввинско-суеверный иудаин; и самому избалованному психологу она задает  задачки. Не забыть о главном — о фундаментальном отличии от любой библии:  благодаря законам Ману рука благородных сословий, философов и воинов,  подъята над чернью, во всем — аристократические ценности, ощущение  совершенства. Да, обращенное к жизни, торжествующее чувство благополучия,  внутреннего и внешнего… Вся книга залита солнцем… Здесь серьезно и  доверительно, с почтением и любовью обсуждаются вещи, на которые  христианство изливает свою бездонную гнусность,- зачатие, женщины, брак. А  можно ли давать в руки женщинам и детям книгу с такими подлыми словами:  “…во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа…  ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться”. И вправе ли кто-либо быть  христианином, если самому возникновению человека понятием immaculata  conceptio * придан христианский, то есть грязный, смысл?.. Не знаю другой  книги, где бы о женщине говорились столь чуткие и добрые слова, как закон  Ману,- эти седобородые святые старики умели учтиво обращаться с женщинами.  Так, в одном месте говорится: “Уста женщины, грудь девицы, молитва ребенка,  дым жертвы вечно чисты”. А в другом: “Ничего нет чище света солнца, тени  коровы, воздуха, воды, огня и дыхания девушки”. И, наконец, последнее  быть может, святая ложь: “Все отверстия тела выше пупка чисты, ниже  нечисты. Только у девушки все тело чисто”.

* Непорочное зачатие (лат.).

57

Застигаешь in flagranti * всю несвятость христианства,- стоит только  сопоставить христианские цели и цели законов Ману, стоит только ярким  светом осветить их противоположность. Критик христианства неизбежно явит  всю презренность христианства… Законы Ману возникали, как любой  порядочный свод законов,- они обобщали опыт, уроки, практическую мораль  веков, подводили черту подо всем этим, не создавали ничего нового. Вот  предпосылка кодификации — все понимают, что способы доставить авторитет  истине, добытой временем и доставшейся дорогой ценою, решительно отличны от  тех, с помощью которых истина доказывается. Кодекс законов не толкует о  пользе законов, о причинах их установления и не занимается казуистикой из  предыстории — вот тогда-то он утратил бы императивный тон (“ты обязан!”),  главное условие послушания. В этом вся проблема… В определенный момент  развития народа один из слоев его — самый осмотрительный, то есть смотрящий  вперед и оглядывающийся назад, объявляет завершенным круг опыта — опыта, в  согласии с которым должно, стало быть, и можно жить. Цель в том, чтобы по  возможности полно, без потерь, собрать урожай экспериментов и опыта  дурного, отрицательного. Значит, прежде всего надо воспрепятствовать тому,  чтобы длилось экспериментирование, чтобы ценности оставались в прежнем  подвижном состоянии, чтобы продолжались исследование, критика, отбор их in  infinitum **. Против того воздвигают двойную стену — сначала откровение:  утверждают, что разумность законов будто бы не человеческой природы, что их  будто бы отнюдь не искали и не находили лишь постепенно и путем ошибок, но  что они — божественного происхождения и явились на землю все сразу и во  всем совершенстве, без всякой истории, как чудо, как небесный дар… И  другая стена — традиция: утверждают, что закон существовал с незапамятных  времен, так что сомневаться в нем — неблагочестиво, преступно по отношению  к предкам. Авторитет закона обосновывают такими положениями: бог дал,  предки жили по закону… Высшее благоразумие такой процедуры заключается в  следующем намерении: постепенно, шаг за шагом, отдалять, оттеснять сознание  от жизни — от жизни правильной, понятой как правильная (то есть доказанной  на основании колоссального и придирчиво процеженного опыта), так, чтобы  достигался полный автоматизм инстинкта,- а это предпосылка любого  мастерства, любого совершенства в искусстве жить. Составлять кодекс,  подобный законам Ману,- значит признавать за народом право сделаться  мастером и обрести совершенство — признавать его притязания на высочайшее  искусство жить. Для этого жизнь должна перестать быть сознательной — цель  всякой святой лжи… Кастовая иерархия (высший, над всем царящий закон)  лишь освящает порядок природы, первостепенный естественный закон, над  которым не властны ни произвол, ни какая-нибудь “современная идея”. Во  всяком здоровом обществе различаются и обусловливают друг друга три типа с  разными в физиологическом смысле тяготениями центров тяжести — у каждого  своя гигиена, своя сфера труда, свое особое мастерство и чувство  совершенства. Не Ману, а природа разделяет людей духовных по преимуществу,  людей по преимуществу мышечных, с сильным темпераментом и, наконец,  третьих, не выдающихся ни в одном, ни в другом, посредственных. Третьи  большое число, а первые и вторые — элита. Высшая каста — назову их “теми,  кого всех меньше”,- будучи совершенной, обладает и преимущественными  правами тех, кого меньше всех,- среди этих прав привилегия воплощать на  земле счастье, красоту и благо. Лишь наиболее духовным разрешена красота,  разрешено прекрасное: лишь у них доброта не слабость. Pulchrum est paucorum  hominimum ***: благое — это привилегия. Зато дурные манеры или  пессимистический взгляд (глаз, все безобразящий) никому не воспрещены так,  как им,- не говоря уж о возмущении тем, как вообще выглядят вещи в этом  мире. Возмущаться — привилегия чандалы; тоже и пессимизм. “Мир совершенен  так говорит инстинкт самых духовных, инстинкт Да,- само несовершенство,  все, что ниже нас, дистанция, пафос дистанции, даже возмущение чандалы  все это тоже относится к совершенству”. Наиболее духовные — а они самые  крепкие — обретают свое счастье в том, что грозило бы погибелью другим,- в  лабиринте, в жестокости по отношению к себе и другим, в эксперименте;  самообуздание им в радость; аскетизм становится в них природой,  потребностью, инстинктом. Тяжесть задач — их привилегия, играть тяжестями,  которые раздавят других, для них отдых… Познание — одна из форм  аскетизма… Нет более почтенной породы людей, но нет и более радостной и  достойной любви,- одно не исключает другого. Они господствуют не потому,  что хотят, а потому, что они — господа; они не вольны быть вторыми…  Вторые — это стражи права, устроители безопасности и порядка, это  благородные воины, это прежде всего царь — высшая формула воина, судии,  блюстителя закона. Вторые — исполнители, ближние самых духовных, берущие  на себя все грубо-материальное в трудах правления,- их дружина, их правая  рука, их ученики и последователи… И во всем, повторим, нет ничего  произвольного, ничего надуманного, искусственного; все иное — искусственная  постройка, а тогда растоптана природа… Порядок каст, иерархия, лишь  формулирует высший закон самой жизни; различать три типа необходимо для  того, чтобы поддерживать жизнь общества, обеспечивать существование все  более высоких и наивысших типов человека: неравенство прав — первое условие  для того, чтобы существовали права… Право — значит преимущественное  право, привилегия. У всякого свое бытие — и свои преимущественные права. Не  будем недооценивать права посредственностей. Чем выше, тем тяжелее жить, холод усиливается, возрастает ответственность. Высокая культура всегда  строится как пирамида: основание широко, предпосылка целого  консолидированная, крепкая и здоровая посредственность. Ремесло, торговля,  земледелие, наука, большая часть искусств, короче, вся совокупность  профессиональной деятельности,- все это сочетается лишь со средним уровнем  умений и желаний; все подобные занятия были бы неуместны для человека  исключительного,- необходимый инстинкт противоречил бы и аристократизму,  и анархизму. Что ты общественно полезен, что ты и функция и колесико,  предопределено природой: не общество, а то счастье, на какое только и  способно подавляющее большинство людей, превращает посредственность в  разумную машину. Для посредственности быть посредственностью счастье; быть  мастером в чем-то одном, быть специалистом — к этому влечет природный  инстинкт. Совершенно недостойно сколько-нибудь глубокого ума видеть в  посредственности, как таковой, некий упрек. Посредственность сама по себе  есть первое условие того, чтобы существовали исключения, посредственностью обусловлена культура в ее высоком развитии.  Исключительный человек более чутко и нежно обходится с посредственными,  нежели с собой и себе подобными, и это не просто деликатность,- это долг.  Кого больше всего ненавижу я среди нынешней черни? Апостолов чандалы,- они  подрывают инстинкт рабочего с его малым бытием, с его радостями, с его  способностью довольствоваться немногим, они распаляют в нем зависть, учат  мщению… Не в неравенстве прав бесправие, а в претензиях на “равные”  права… Что дурно? Но я уже сказал: дурно все, что идет от зависти,  слабости, мстительности… Анархист, христианин — одного поля ягода…

* На месте преступления (итал.).  ** До бесконечности (лат.). *** Красота — дело немногих людей лат.).

58

И верно, не все равно, ради чего лгать,- укрепляешь ты или разрушаешь.  Между христианином и анархистом можно смело ставить знак равенства — и цели  их, и инстинкт — все направлено лишь на разрушение. Доказательство читайте  в истории — она приводит его с ужасающей ясностью. Мы только что  познакомились с религиозным законодательством, целью которого было  “увековечить” наивысшее условие того, чтобы жизнь цвела, грандиозную  организацию общества,- а христианство нашло свое призвание в том, чтобы как  раз покончить с такой организацией — именно потому, что жизнь в ней цвела.  Там надо было заложить на пользу грядущих поколений разумный урожай  длительных экспериментов и долгих неурядиц, собрав его по возможности  полно, изобильно, без потерь,- здесь, напротив, единым махом,  нежданно-негаданно, отравили весь урожай… Великолепнейшая из всех  достигнутых доныне (в условиях неблагоприятных) форм организации, imperium  Romanum, стоявшая aere perennius *,- в сравнении с нею все прочее  частично, бесталанно, все любительская работа,- и вот святые анархисты  сочли делом “благочестивым” разрушение “мира”, то есть империи, пока все не  было перевернуто ими вверх дном и германцы с прочими хамами не овладели  всем… И христианин, и анархист — оба decadents, оба способны только  разрушать, отравлять, губить, пить чужие соки, кровь; тот и другой  воплощают инстинкт смертельной ненависти ко всему прочному и великому,  долговечному, дарующему жизни будущее… Христианство — вампир Римской  империи; оно единым махом перечеркнуло великий подвиг римлян, готовивших  почву для великой культуры, которая уже располагала бы временем… Неужели  это по-прежнему непонятно? Imperium Romanum, каким мы знаем его, каким все  лучше узнаем по истории римских провинций, это поразительнейшее творение в  монументальном стиле,- оно было только началом, строительство было  рассчитано на века, которые оправдали и подтвердили бы его… С тех пор так  не строили — не мечтали строить так, sub specie aeterni **!.. Организация  была столь крепкой, что выносила и дурных императоров: случайной личности  ничего не поделать с таким замыслом,- вот самый первый принцип архитектуры  большого стиля. Но она была недостаточно прочной, чтобы противостоять  наихудшему виду порчи — христианину… Нечисть скрытно, неслышно  подкрадывалась в ночной кромешной тьме к каждому, тянула его соки, отнимая  серьезный взгляд на истину вещей, отнимая инстинкт реальности: шайка  трусливых, медоточивых и женоподобных разбойников постепенно, незаметно  уводила с колоссальной стройки “души” самых ценных, мужественно-благородных  людей, для которых цели Рима были делом всей их жизни, их пафоса, их  гордости. Ханжеские происки, тайные сходки, мрачные понятия вроде ада или  невинной жертвы — или unio mystica * кровопития,- а прежде всего медленно  раздуваемое пламя мщения, мстительность чандалы,- вот что сделалось  господином над Римом: та самая разновидность религии, с которой, еще до  рождения ее, вел борьбу Эпикур. Читайте Лукреция и вы поймете, против чего  боролся Эпикур — не против язычества, а против “христианства”, я хочу  сказать — против растления душ понятиями вины, кары и бессмертия… Он  боролся с “подпольными” культами, со всем скрытым христианством: отрицать  бессмертие и в те времена было уже настоящим спасением… И Эпикур победил  бы, всякий уважающий себя человек в Римской империи был эпикурейцем,- но  тут явился Павел… Павел, эта ставшая плотью и духом ненависть чандалы,  ненависть к “миру”, этот иудей, этот вечный жид par excellence… Вот о чем  он догадался — он догадался, как, опершись на малозаметное сектантское  движение христиан, отколовшихся от иудаизма, разжечь “мировой пожар”, как,  воспользовавшись символом “распятого бога”, постепенно сложить в  колоссальное воинство все пресмыкающееся по земле, все тайно бунтующее  все наследие анархических беспорядков в Римской империи. “Спасение от  иудеев”… Христианство как формула — превзойти любые подземные культы,  культ Озириса, Великой матери богов, культ Митры, превзойти и сложить их:  вот что понял Павел, вот в чем его гений. Инстинкт столь уверенно вел его,  что он, безжалостно насилуя истину, вложил в уста сочиненному им  “спасителю” (и не только в уста) все представления, какими способны были  увлекать религии чандалы,- он превратил своего “спасителя” в нечто понятное  даже и жрецу Митры… Вот в чем была суть “Дамаска”, мгновенного обращения:  Павел понял, что нужна вера в бессмертие, чтобы отнять ценность у “мира”, вооружившись понятием “ада”, станешь господином даже над Римом, “мир иной”  убьет жизнь… Нигилист/христ…- вот была бы рифма, и не только рифма…

* Долговечнее меди (лат.).  ** Под знаком вечности (лат. ) *** Мистическое единение (лат.).

59

Весь труд античного мира — все напрасно: не нахожу слов, чтобы выразить  чувство ужаса, какое охватывает меня… А ведь то была лишь предварительная  работа, гранитным самосознанием был заложен лишь самый фундамент для труда  тысячелетий,- и весь смысл античного мира напрасен?!.. Для чего жили греки!  Для чего жили римляне?.. Уже были созданы все предпосылки ученой  культуры, все научные методы, уже сложилось великое, несравненное искусство  хорошего чтения,- без этого немыслима традиция культуры, единство науки;  естествознание в союзе с математикой и механикой развивались наилучшим  образом; чувство факта, самое главное и ценное из чувств, создало целые  школы и имело за собой века традиции! Понятно ли это? В руках уже было все  существенное — оставалось приступить к работе: ведь методы — надо неустанно  твердить это — методы — главное, самое трудное, то, чему дольше всего  противятся привычка и лень. Все завоеванное нами сегодня, все завоеванное  ценой несказанного самообуздания — потому что дурные инстинкты,  христианские инстинкты, все равно сидят еще в каждом из нас,- все  завоеванное вновь — независимый взгляд на реальность, терпеливость,  осторожность и серьезность в самом малом, честность и порядочность познания  — все это было, все это уже было две тысячи лет назад! А сверх того еще  тонкий такт и вкус! Никакой дрессировки мозгов! Никакой “немецкой” культуры  с манерами хама! Нет, такт и вкус — в теле, в жесте, инстинкте, одним  словом, в самой реальности… Все напрасно! Мгновение, и от всего осталось  одно воспоминание!.. Греки! Римляне! Благородство инстинкта, вкус,  методичность исследования, гений организации, гений управления, вера в  будущее, воля к грядущему, великое Да, произнесенное всему на свете,- и все  это зримо, зримо как imperium Romanum, зримо для всех чувств,  монументальный стиль уже не просто искусство, а реальность, истина,  жизнь… И все это вдруг засыпано, разрушено — и не стихийным бедствием!  Растоптано — и не германцами, не их тяжелым сапогом! Нет, все попрано  хитрыми, скрытными, незаметными вампирами без кровинки в лице! И не  победили они — просто выпили всю кровь!.. Коварная мстительность, мелочная  завистливость возобладали! Все жалкое, страждущее, обуреваемое скверными  чувствами, все гетто души — все это во мгновение ока всплыло наверх!..  Почитайте кого-нибудь из христианских агитаторов, пусть то будет, например,  святой Августин, и вы поймете, вы почуете, что за грязные личности вылезли  на поверхность. Мы обманулись бы, предположив неразумность в вождях  христианского движения,- ох, как они умны, умны до святости, эти господа  отцы церкви! Им недостает совсем иного. Природа пренебрегла ими — она  забыла придать им толику честных, благопристойных инстинктов, инстинкт  чистоплотности… Да между нами, они вовсе и не мужчины… Ислам презирает  христианство, и по праву, тысячу раз по праву: исламу требуются мужи…

60

Христианство лишило нас урожая античной культуры. Позднее отняло у нас  жатву культуры ислама. Чудесный мир мавританской культуры Испании — он по  сути родственнее нам, он больше говорит нашим чувствам, нашему вкусу, чем  Греция и Рим, и этот мир был растоптан (я уж не говорю, какими ногами), и  почему? А потому, что он был обязан своим возникновением мужским  инстинктам, потому, что он говорил Да жизни — жизни со всеми редкостными и  утонченными прелестями мавританской культуры!.. Потом крестоносцы сражались  с культурой, перед которой им приличнее было бы пасть ниц,- в сравнении с  нею и наш XIX век, должно быть, все еще слишком бедный, слишком  “поздний”… Конечно, им хотелось добычи, а Восток был богат… Давайте  смотреть непредвзято! Крестовые походы — то же пиратство, чуть повыше  классом, а больше ничего! Тут немецкое дворянство, то есть по сути дела  аристократия викингов, чувствовала себя в своей стихии; церковь доподлинно  знала, для чего немецкое дворянство существует на свете: швейцарская  гвардия церкви испокон веку состояла на службе ее дурных инстинктов, но  платили ей хорошо… Церковь вела ожесточенную войну со всем благородным,  что только ни есть на земле, с помощью немецких мечей, немецкой крови,  немецкого мужества! Сколько тут наболевших вопросов! В истории более  высокой культуры почти никогда не встречаешь немецкого аристократа;  нетрудно догадаться, почему… Христианство, алкоголь — два главных  средства порчи… Тут будто бы и не было выбора: есть ислам и христианство,  араб и иудей. Решение задано; никто не волен выбирать. Либо ты чандала,  либо нет… “Война с Римом, война не на жизнь, а на смерть! Мир, дружба с  исламом”,- вот как чувствовал, вот как поступал великий вольнодумец, гений  среди немецких императоров, Фридрих II. Как?! Неужели немец должен быть  гением, должен быть вольнодумцем для того, чтобы испытывать приличные  чувства? Не понимаю, как немцы могли когда-либо чувствовать  по-христиански…

61

Мы вынуждены коснуться здесь другой материи, в тысячу раз более  болезненной для немца. Немцы лишили Европу последнего великого урожая  культуры — урожая Ренессанса. Его надо было сберечь для Европы. Понимаем ли  мы в конце концов, хотим ли понимать, чем был Ренессанс? Переоценкой  христианских ценностей, попыткой присудить победу обратному им, ценностям  аристократическим, попыткой, предпринятой со всеми средствами, всеми  инстинктами, всем гением… До сих пор была только одна такая великая война  и не было времени, когда бы вопросы ставились столь решительно,- и мой  вопрос тоже задан Ренессансом,- никогда до сих пор наступление не велось  прямее, по всему фронту и с нацеленностью в самый центр! Чтобы наступать  в решающем месте, возвести на трон благородные ценности, то есть внести их  в самый инстинкт, в глубинные потребности и желания восседающих на  престоле… Вижу перед собой одну возможность,- и она выступает в неземном  блеске и волшебной игре красок, кажется, что она расцветает трепетными  нюансами утонченной красоты и творит ее искусство столь божественное, столь  чертовски божественное, что напрасно роешься в тысячелетиях, отыскивая  вторую такую возможность; вижу зрелище столь многомысленное, столь чудесно  парадоксальное, что и у богов Олимпа был бы повод разразиться своим  бессмертным смехом. Вот это зрелище: Чезаре Борджа — папа… Вы поняли  меня?.. Ну хорошо, вот была бы победа, какой алкаю ныне… Сим было бы  упразднено христианство!.. А что произошло вместо этого? Немец-монах по  имени Лютер прибыл в Рим. И этот монах, со всеми мстительными инстинктами  жреца-неудачника, засевшими в теле, возмутился в Риме против Ренессанса…  Вместо того чтобы с глубокой благодарностью уразумевать в душе то  чудовищно-колоссальное, что совершалось,- а именно преодоление христианства  в самом его средоточии,- он лишь питал этим зрелищем свою ненависть.  Религиозный человек думает только о себе… Лютер увидел порчу папства,  тогда как можно было осязать руками обратное: древняя порча, peccatum  originale *, христианство уже не восседало на троне пап! А восседала жизнь!  Торжество жизни! Великое Да, обращенное ко всему новому, прекрасному,  дерзновенному! .. И Лютер восстановил церковь — он объявил ей войну…  Ренессанс — событие, лишенное смысла, великое Напрасно!.. Ах, эти немцы, во  что они нам встали! Любое “Напрасно” — дело рук немцев… Реформация;  Лейбниц; Кант и так называемая немецкая философия; “освободительные” войны;  империя — каждый раз новая “напрасность” чего-то уже народившегося, а  теперь безвозвратно утраченного… Признаюсь: они мои враги, эти немцы;  презираю в них не чистоплотность понятий и ценностей, презираю их боязнь  прямого и честного Да и Нет. За тысячу лет они все залапали и сваляли, чего  ни касались; любая половинчатость, любая трехчетвертность, все недуги  Европы — все на их совести; на их совести и самое грязное христианство,  самое неизлечимое, самое неопровержимое,- протестантизм… Если людям не  удастся справиться с христианством, виноваты будут немцы…

* Первородный грех (лат.).

62

На этом я кончаю и выношу приговор. Я осуждаю христианство, я выдвигаю  против христианской церкви самое страшное обвинение, какое когда-либо  звучало в устах обвинителя. Она для меня худшая из всех мыслимых порч,  она обладала волей к самой ужасной, самой крайней порче. Христианская  церковь не пощадила ничего и испортила все, каждую ценность она  обесценила, каждую истину обратила в ложь, всякую прямоту — в душевную  низость. Попробуйте еще говорить о ее благой, “гуманной” миссии! Устранять  беды не в ее интересах, она жила бедами, она нуждалась в бедствиях, чтобы  утвердиться навечно… Вот червь греха — этой-то бедой лишь церковь  наградила человечество!.. А “равенство душ перед богом”? Эта ложь, этот  предлог для rancunes подлых людей, эта взрывчатка, обратившаяся теперь в  революцию, современную идею и принцип гибели всего общественного  правопорядка… христианский динамит… Благая, “гуманная” миссия  христианства! Вырастить из humanitas * противоречие самому себе, искусство  самооскопления, волю к лжи любой ценою, отвращение ко всем благим и  пристойным инстинктам, презрение к ним! Вот вам гуманная миссия!..  Паразитизм — единственная манера поведения; чахоточные идеалы “святости” и  высасывание крови до последней капли, с которой уходит вся любовь, вся  надежда; “мир иной” — воля к отрицанию всякой реальности; крест  опознавательный знак подпольного, самого подпольного заговора, какой  когда-либо существовал,- заговора против здоровья, красоты и стройности,  смелости, ума и духа, против душевной доброты, против самой жизни…

Это вечное обвинение напишу на всех стенах, напишу всюду, где только  есть стены,- у меня буквы, от которых прозреют и слепцы… Именую  христианство одним сплошным великим проклятием, одной-единственной порчей,  одним сплошным инстинктом мщения, для которого нет средств слишком мелких,  тайных, ядовитых, слишком подпольных; именую христианство  одним-единственным несмываемым позорным пятном на теле человечества…

А мы-то ведем летосчисление по dies nefastus *, с которого началась вся  фатальность,- по первому дню христианства!.. Отчего же не по его последнему  дню?.. Отчего не по сегодняшнему?.. Переоценка всех ценностей!.

* Человечество (лат.). ** Неблагой день (лат.)

Владимир Соловьев — Русская рулетка

download

Владимир Соловьев

Русская рулетка

Заметки на полях новейшей истории

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Пятнадцатилетний эксперимент над российской демократией

МОЕ ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ

В начале осени 1990 года я встречался с президентом США Джорджем Бушем, тогда еще просто, а ныне старшим. Человек триста активистов Национального республиканского комитета, пришедших на ужин Президентского клуба, долго рассаживались десятками за большие круглые столы, украшенные табличками их имен.

Каждый стол был окружен штакетником политкорректных разнополых, разновозрастных и разноцветных официантов в белых куртках. Они должны были олицетворять равенство возможностей, и, кроме одежды, их объединял жуткий английский, который они коверкали всякий на свой лад. Потом нас невкусно кормили, не спрашивая о предпочтениях, а просто меняя блюда по некоей не слышимой нами команде.

А может быть, я уже все забыл и память услужливо заменяет такими воспоминаниями реалии того события. Ведь это мне все так представлялось. Должно быть, и еда была хороша, а я просто страшно волновался вплоть до атрофии вкусовых рецепторов.

Я точно помню, что очень ждал выступления президента, которое и последовало после десерта, но вот что он говорил? Остались какие‑то обрывочные воспоминания об этом вечере и фотография, на которой Джордж, Барбара и я, что забавно, все настоящие, это я к тому, что меня часто спрашивали, не фанерные ли они, а я всем хохмил, они, мол, нет, а я так да. Говорил правду, я тогда был, ну, если и не фанерный, то точно деревянный. Буратино, руки‑ноги не гнулись, во рту пересохло, улыбаюсь в объектив фотоаппарата так, что челюсти сводит, и мелькает рой дурацких мыслей: от «так если бы было надо, я бы его прямо тут голыми руками задавил» до «а ведь за такую фотографию и орден Красной Звезды могут дать».

Это я привожу мысли из советской части мозга, другая же гордилась мной и была счастлива, именно благодаря ее активной мыслительной деятельности я и оказался на этом ужине и вот стоял минут десять с президентской четой и говорил о судьбах России. Барбара Буш, очаровательная вся американская бабушка, смотрела на меня с нескрываемым удивлением, я был единственным неамериканцем среди участников вечера, не одетым в куртку официанта. А г‑н президент вежливо завязал со мной разговор о советско‑американских отношениях. Тогда мы были в моде, примерно как в какой‑то период времени увлечение икебаной, а потом плетеной ратанговой мебелью, и обсуждение было на уровне великосветской беседы, краткой, улыбчивой и ничего не значащей.

Мне запомнилась моя фраза во многом потому, что перед тем, как произнести, я раз двадцать проговорил ее про себя, опасаясь совершить ошибку в построении или произношении, речь‑то мы вели без переводчиков. Я сказал: «Нельзя давать деньги – разворуют, лучше выдавать кредиты оборудованием и технологией, а вот деньги в России отследить невозможно, и уже завтра на них вырастет новый дракон». Буша эта идея удивила, хотя я не думаю, что он ее запомнил, скорее, это было изумление тем, что я, 27‑летний в ту пору нахал, даю какие‑то советы, а не поддерживаю плавное течение беседы междометиями.

Чтобы не возникло ощущение моей бесконечной мании величия, уточню: никакой моей заслуги в нахождении в столь знатном обществе не было. Просто так распорядилась судьба. Мой друг, Джон Хатавей, был активным республиканцем и поддерживал президента всем, чем мог, от денег до сбора подписей, а я был рядом с ним, так как буквально за пару месяцев до этого приехал преподавать в университет штата Алабама в городе Хантсвилл, по приглашению, инициированному Джоном. И уже вместе с ним стоял на ступеньках алабамского Капитолия в столице штата городе Монтгомери, собирая подписи в поддержку солдат, участвующих в операции «Щит в пустыне», то есть речь идет о первой Иракской кампании.

Вы бы видели озадаченные лица американцев, когда, услышав мой призыв на английском, очень далеком от их фонетических стандартов, они спрашивали: «А каких именно солдат вы поддерживаете, молодой человек?» Сейчас это все представляется какой‑то сказкой, иллюзией. Это было не единственное изумление американцев мной, да и всеми нами, приехавшими в то время из Советского Союза работать или учиться. Я помню, как, критически посмотрев на меня, Джон забраковал мой прекрасный финский темный костюм, в котором можно было легко выдержать двадцатиградусный мороз, настолько он был плотным, и замечательные светло‑серые ботинки «саламандра», купленные по талону в магазине для новобрачных на улице Димитрова в Москве, которые я всегда гордо носил с белыми, таллинскими теннисными носочками, и чудо какой пакистанский батник с клапанами и погончиками, да и темный галстук из неведомого природе полимера тоже его не впечатлил, хотя я всегда надевал на особо важные мероприятия этот боекомплект и никто не жаловался.

Мы отправились в ближайший мол, и в каком‑то большом магазине произошло превращение молодого советского кандидата наук в среднестатистического республиканца: в правильном темном костюме, в темных ботинках, простой, но поамерикански плотной белой рубашке, под которою полагалось носить майку, несмотря на жаркий климат, так как именно она лучшее средство от пятен пота, а отнюдь не кумир командированных той поры «Олд Спайс». Именно тогда я запомнил раз и навсегда, что носки под темный костюм не могут быть светлыми и что красный цвет галстука – это не только вкусовые пристрастия, но и цвет республиканской партии.

Так что культурологического шока четы Буш удалось избежать с помощью Джона.

Очевидно, что Джон с ними дружил, и меня поразило еще тогда, что Джордж заметил Джона в общей толпе, поприветствовал его по имени и пару минут с ним перекидывался шутливыми репликами. У Буша‑старшего наполеоновская память на имена, в чем я смог и сам убедиться, когда через пару лет, увидев нас с Джоном в Белом доме, он обращался к нам по именам.

Наблюдательный читатель, помнящий советские времена, конечно, не может не задать правомерный вопрос: а откуда у вас, товарищ (а в зависимости от вашего ответа может быть и гражданин) Соловьев, американский приятель? Все хорошо, фу‑фу, сидеть и не рычать – товарищ я, товарищ. Познакомился по заданию партии и комитета молодежных организаций (КМО) во время саммита молодых политических лидеров США и СССР, проходившего в Москве. В пору внезапной, но осторожной любви официоза к Америке.

За последние лет пятьдесят отношение к Америке всегда было лакмусовой бумажкой мироощущения собеседников и степени свободы нашего общества. Я плохо помню политическую жизнь середины 70‑х, по тривиальной причине излишней молодости в то время, но вот конец того десятилетия и все последующие за ним прошли через меня.

Любить Америку было правильным. Единственно правильным; чем больше официальная пропаганда боролась против американского империализма, тем притягательней и человечней он казался. Когда в рамках Московской книжной ярмарки появился журнал «Америка», посвященный какой‑то круглой дате, то он воспринимался как сборник сакральных текстов и иллюстраций. Я навсегда запомнил замечательную фотографию сочных ярких апельсинов – во всю страницу одни апельсины. Даже этот яркий калифорнийский солнечный цвет цитрусовых воспринимался как протест против серости и безликой скромности того, что несколько позже Александр Градский так точно окрестит совком. Если напрячься, то я и сейчас вспомню почти все материалы того номера, настолько все изложенное там воспринималось как инопланетная форма жизни, как другая, мощная и гуманная цивилизация.

Америку было модно официально клеймить, а следовательно, все хоть сколько‑нибудь уважающие себя представители интеллигенции ее обожали. Знали о ней не много, все больше по Фенимору Куперу, Джеку Лондону, О’Генри с Марком Твеном и прочими дозволительными авторами по хлестким репортажам об акулах капитализма, которые под тревожную музыку разоблачались в телевизионной «Международной панораме». Знали по шуршащим сквозь помехи эфира зарубежным голосам со столь неповторимым обаянием акцента, с которым рассказывалось о джазе и политике, и в слушателях тем самым зарождалась убежденность в собственной смелости и неотвратимой мести советской власти, которая все равно застукает и упечет на Соловки.

Тогда мы очень четко понимали, чего не хотим, и страстное желание перемен строилось на отрицании вязкой трясины фальши, которая покрывала нас с головой.

Идеологический дракон старел, и система подавления инакомыслия постепенно давала сбои; его уже не давили в зародыше, однако и до размеров заметных разрастаться не рекомендовалось. В какой‑то момент научно‑технической интеллигенции стало даже удобно немножко диссидентствовать. Самую чуточку, на кухне, почитывая по ночам самиздатов‑скую литературу, вскрывающую все недостатки системы пятидесятилетней давности.

Сейчас похожую смелость выказывают государственные телевизионные каналы, демонстрируя образцы вольнодумства, вскрывая тайны начала прошлого века и уже – почти – ничего не опасаясь. От собственной неописуемой смелости у них аж дух захватывает и просыпается чувство искреннего самоуважения. Государственный журналист уже неотличим от телевизионного историка, когда широким мазком переписывает прошлое в угоду новому высокому заказчику.

Двадцать лет назад это было честнее, государственная система сохраняла преемственность с 1917 года и ой как могла напомнить о своем революционном прошлом. Так что дозволялось интеллигентничать в разумных пределах и не увлекаться, как говорили и тогда и сейчас – без фанатизма, друзья.

Слишком резкие движения приводили к необратимым и тяжелым последствиям, вплоть до специализированных лечебных заведений, а то и просто зоны, но, конечно, по неполитическим статьям. Только в это время мог отправиться в зону интеллигентный еврейский мальчик, попавшийся на распространении кришнаитской литературы. Ему было мало тихих еврейских забав с поиском самоидентификации и попыткой уехать на историческую родину? Конечно, своим непредсказуемым поведением он насмерть испугал людей с тяжелыми взглядами, так как перестал попадать в клеточку классификационных диссидентских ересей, а следовательно, становился опасен, сигнал поступал в головной мозг и принятое решение всегда оказывалось неотвратимым.

Вот в этой атмосфере, о которой Наум Коржавин сказал, что она невозможна в связи с отсутствием кислорода для жизни, все, что приходило из Америки, было абсолютно истинным.

До сих пор атавизм веры в американскую непогрешимость силен в людях, по праву считающих себя интеллигентами. Мы с решительностью камикадзе бросаемся отстаивать страну, от нас этого не ждущую и зачастую удивленную такой самоотдачей. Американцы совершенные прагматики, и им не понять, что истинные патриоты Америки живут вдали от континента девушки с факелом.

Это не наш недостаток, скорее данность. Долгое проживание в затхлом воздухе вырабатывает инстинктивное стремление к раскрытию окна, а вот что уже окажется там, не столь важно. Два коротких пояснения. Первое – классический советский анекдот. Рабиновича вызывают в ЦК и спрашивают: «А с десятого этажа ради дела партии спрыгнете?» – «Конечно, ведь лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».

Второе – из личного опыта. Америка насквозь кондиционирована и пролегает в нескольких климатических поясах. Впервые прилетев в прохладный Нью‑Йорк, прохожу все формальности в кондиционированном аэропорту имени Кеннеди, оказываюсь в зубодробильно остуженном самолете, летящем в Форт‑Майерс, штат Флорида. Прилетаю в столь же охлажденный аэропорт, где меня встречает Джон в шортах, не без изумления смотрящий на мой боекомплект (описание выше). Садимся в его машину, раскалившуюся под солнцем, и я, как всякий советский человек, открываю окно, в уверенности, что на улице воздух‑то попрохладнее будет, и меня обдает горячей влагой. Урок: то, что здесь душно, не означает, что там есть чем дышать, ной от этого осознания воздуха не прибавляется.

Не поймите превратно – в Америке есть чем дышать, но это их воздух, их путь развития, прекрасная, построенная ими для них жизнь. Многие наши, приезжая туда на ПМЖ, до сих пор чувствуют себя несчастными, в каждой беседе с туристом пытаясь доказать ненапрасность своего отъезда. Абсолютная глупость. У каждого своя судьба. Кто‑то ненавидит Америку за то, что она больше, чем ненавидящий ее, и живет по своим законам, приказывая тебе им следовать, а если ты не хочешь, то заставляет тебя. При этом законы правильные, но иные, они построены на базовых принципах, которые нам чужды уже в силу исторических и моральных особенностей.

Главный из них – уважение к себе и осознание святости закона и равенства всех перед ним. Я часто задаю вопрос, а что лежит в основе современной демократии, и слышу много разного. Мой собственный ответ таков: осознание святости частной собственности, так как в первую очередь закон защищает ее. Именно это лежит в основе юридической пирамиды американского общества, именно на этом основополагающем принципе зиждется и вся философия американского общества и образа жизни. Конечно, для нас это пшик. В России никогда не было никакого уважения к частной собственности, как, впрочем, и собственности, а уважение к закону и правовое сознание всегда заменялось клановым. «Ну как не порадеть родному человечку?» Те из наших, кто пытался побороть общинно‑нищенскую психологию, основанную на принципе «все вокруг советское – все вокруг мое», поэтому тащи все, что можешь, в Америке адаптируются быстро, а вот мечущиеся интеллигенты, не уважающие окружающих и погруженные в себя, оказываются на обочине жизни.

Но тогда мы не знали Америки, хотя и сейчас многие ее не знают и пишут дурацкие пасквили об этой великой стране, нахватавшись идиотизмов из красной прессы.

Для нас Америка была страной за окном, свежим воздухом, мечтой, абстракцией.

Каждый американец казался молекулой кислорода. Они об этом не догадывались, зачастую оказываясь не молекулой, а живыми людьми со свойственными им недостатками. Разочарование накапливалось постепенно, и немалую роль в этом сыграли и те иностранцы, которых мы здесь встречали, да и они сами не очень понимали наши ожидания и им не соответствовали.

Вот один из примеров того, какие мы разные. В Америке сейчас судят их прихватизаторов, за нечистоплотность ведения дел в России, наши же Чубайсы – Кохи замечательно себя чувствуют и задействованы не только в экономической, но и в активной политической жизни, продолжая своим присутствием дискредитировать правую идею.

Изменилось чувство к американцам после того, как жизнь лучше не стала, хотя винить надо было бы себя, но это не в нашем характере. Мы‑то ведь думали, что достаточно любви к звездно‑полосатым и все будет хорошо, оказалось не совсем так. Иностранцы не понимали всего происходящего в нашей душе и ехали сюда с иными ожиданиями.

На заре перестройки каждый приезжавший американец ощущал себя пионером Дикого Запада и миссионером в одном лице. От нашей действительности у них происходило переполнение клеточек головного мозга, и они впадали в благородный ступор.

Любимые шутки были связаны с кириллицей и русскими девушками. Они все никак не могли понять, как можно есть в «ПЕКТОПА» – так звучал ресторан, если прочитать это русское слово по‑английски, и каким образом происходит превращение любого тупого урода с долларами в объект вожделения потрясающе красивых молоденьких русских девушек. Очевидные объяснения им в голову не приходили, и, когда девчонки оказывались в статусе жен в США, вот тут‑то и приходило прозрение вместе с грамотно проведенными бракоразводными операциями, но не сразу, а лишь по прошествии времени и приобретении нужного опыта. Однако до грустного прозрения время еще было.

Доллар воспринимался как знак надежды, как росток будущего несметного богатства и имел колоссальный магический смысл. Зарплата в долларах превращала тебя в супермена, поднимала по социальной лестнице на неведомые высоты, туда, где нет и не могло быть никого из прошлой номенклатурной жизни с их смешными чеками разных серий в «Березке».

Символ свободы – кооперативы расцветали в совместные предприятия как цветы после дождя при появлении в жизни учредителей любого случайно попавшего в Россию иностранца. О качестве этих гостей нашей родины говорить не очень хочется.

Скажем, были и остаются до сих пор замечательные, увлеченные, честные слависты, которые все мечтали понять таинственную русскую душу. Другие поддались моде и занялись здесь бизнесом, с годами остыли и осели в больших компаниях. А кто‑то вернулся в свое американское захолустье с багажом ярких воспоминаний, пережитых венерических болезней и русской женой.

С одним из таких романтиков я познакомился году в 1989‑м, его звали Роберт, и он чем‑то напоминал героя голливудского фильма. Что‑то щелкнуло в его американской душе и, бросив богатых родителей и размеренную жизнь, он в один прекрасный день оказался во Владивостоке, где решил придать актуальности своему знанию русского языка, проехав на поезде до Москвы.

Мой близкий друг хорошо знал девушку, которая позже стала женой американца, так что в какой‑то момент мы все оказались в одной компании.

В Москве стоял компьютерный бум, все деловые бегали и пытались купить и продать пару контейнеров экстишек, а вот Роберт мог их купить у себя дома, что превращало его в золотого мальчика. Путем сложных комбинаций он оказался на приеме у Иосифа Орджоникидзе, в ту пору уже чиновника, и поразил всех тем, что за все время беседы на русском языке так и не опустился до использования нормативной лексики. Мат стоял такой, что сделка провалилась. Роберт был огорчен, но осознал, что язык поезда несколько отличается от языка общения в официальных кругах.

Были и наивные предприниматели, этакая иная разновидность Робертов, убежденные, что имеют дело со страной непуганых идиотов, где можно в момент сделать сумасшедшее состояние. Так, они звонили в торговое представительство при американском посольстве и, поинтересовавшись стоимостью водки «Столичная» в московских магазинах, просили прислать пару контейнеров на тысячу долларов, которые они готовы переслать по почте.

Но были и первостатейные жулики со всего мира, почувствовавшие легкие деньги и слабость правоохранительных органов и выбравшие Москву своим пристанищем.

Общение с разнообразным международным сбродом, который хлынул в Россию и смешался здесь с нашим людом схожей субстанции, не могло не дать всходов.

Поясню. Влюбленные в свободу романтики попытались вырваться в Штаты и Европу или совершить алию на историческую родину, и многим это удалось. А вот люди, занимавшиеся в России кооперативным движением, не очень‑то походили на этих самых трепетных интеллигентов. Конечно, были и честные фарцовщики, и сутенеры, и мелкие стукачи, но, как правило, все в одном лице, ибо без отсидки или легкого стукачества долго заниматься промыслом было не очень‑то и возможно, но по прошествии стольких лет, став уважаемыми членами нового постсоветского общества, так не хочется вспоминать доверительные беседы с комитетчиками, и память услужливо оставляет лишь страницы героического предпринимательского прошлого.

СОВКОВЫЙ СЛЕД В БИОГРАФИИ

Сейчас уже многое стало забываться, но ведь в те годы далеко не все занимались фарцовкой, и даже не все пользовались услугами этих людей. Как‑то так получилось, что считавшееся постыдным тогда теперь воспринимается как ростки нынешнего успеха. В истории практически любого олигарха будут трогательные страницы воспоминаний о лихой молодости. Билетные мафии, спекуляции либо конвертация комсомольской активности в предпринимательскую – расцвет кооперативов, молодежных научно‑технических центров и тому подобных структур, суть которых всегда была чуть с душком, примерно как сейчас сдача в аренду помещений, принадлежащих государству в разных его ипостасях с ежемесячной данью директору. Все было построено на существовании дыр в советском законодательстве, и поиск таких прорех и служил основой для внезапного обогащения. Забавно посмотреть на весь спектр комсомольских деятелей, внезапно разбогатевших за счет уже осознанного расширения прорех на теле государства. От Ходорковского до Лисовского. Не собираюсь отнимать у них предпринимательских способностей, хочу лишь отметить заниженную нравственную планку.

Я понимаю, что в советское время мы жили в обстановке двойной морали, была правда официоза и правда маминых бесед, перерастающих в кухонные посиделки с друзьями.

Ложь государства вызывала ненависть, и рупоров совковой идеологии не любили.

Каждый прошедший советскую школу может рассказать свои истории моральных разочарований.

В 1978 году из нашего класса уезжала за границу с семьей Наташка Честная. Она принесла конфет, и класс устроил прощание, а через несколько дней к нам пришел кто‑то из школьного руководства, и стало ясно, что отправились они не в командировку, а на ПМЖ. Что тут началось – дети стали по собственной воле вставать и клеймить предательницу, и меня удивляло, что ведь это были нормальные мальчики и девочки, но в момент выполнения своего священного долга по разоблачению врага они скорее походили на маленьких зомби. Апофеозом стала фраза мальчика, впоследствии женившегося на иностранке: «Если бы я знал, что это конфеты врага, то я бы выплюнул их ей в лицо». Конечно, потом стало правильным стыдиться такого, и он публично каялся, когда лет десять спустя Наташка приезжала в гости в перестраивающийся СССР. Он уже с чувством и жаром по собственной инициативе объяснял Наталье, почему он так поступил, заедая слезы раскаянья сладостями, привезенными из США. Не сомневайтесь – жизнь мальчика удалась, он занимается бизнесом в медицинской сфере. Виноват ли он в том, что случилось? Конечно, но и система советского идеологического воспитания тоже подсуропила. Ученик нашел учителя.

Ложь и двойные стандарты были повсюду. В середине 80‑х мой приятель Алексей Бурлацкий рассказал мне о синекуре. Если хочешь поехать за границу в командировку к капиталистам, то можно, не проходя всяких райкомов и минуя поездки в соцстраны, подвизаться переводчиком в Комитет молодежных организаций (КМО). Идея не могла не понравиться, и, пройдя собеседование, я, будучи аспирантом ИМЭМО, стал привлекаться для проведения мероприятий как в СССР, так и за его пределами.

Учитывая, что язык я знаю английский, то и отдел у меня был что надо, в штате под видом комсомольцев‑международников скрывались молодящиеся гэрэушники с пэгэушниками да дети больших чиновников. КМО точно являлся школой жизни. Вопервых, ребята были очень богаты по тем временам, что было неудивительно, так как возможность поездки за границу моментально давала доступ к валюте и к импорту, а это уже иной социальный и имущественный статус.

Проданная даже через комиссионный электронная безделушка давала море рублей для роскошной жизни. Не случайно трехлетняя командировка за рубеж кормила семьи долгие годы и позволяла смотреть с уверенностью в грядущее, отражающееся в кинескопе голубой мечты советского человека – «Сони». Неболгарские дубленки были у детей только этой социальной группы.

Каэмошные ребята были пошустрее. Задача развития международного молодежного сотрудничества могла решаться только путем регулярных обменов делегациями разного уровня, что и приносило немалые деньги.

Моя первая поездка была в Ирландию, нас было трое: молодящийся Бурейко, ветеран всех возможных тайных войн, ребенок которого не мог потреблять в пищу блюда, не сдобренные кетчупом «Хайнс», дефицит по тем временам похлеще черной икры, секретарь партийной организации аппарата Центрального комитета ВЛКСМ, имя которого я уже и не вспомню, настолько меня тогда поразила должность, и я, аспирант ИМЭМО, но выпускник технического, то есть непрестижного вуза.

Задача была поставлена четко секретарем, наивно полагающим себя старшим, соответственно, Бурейко – сопровождающий, я – толмач. «Вы тут делайте что хотите, но я должен уехать домой с видеомагнитофоном». Бурейко оценил ситуацию и вежливо спросил: «А видеоплеер подойдет?» Получив утвердительный ответ, он успокоился. Я не понимал, как можно выкроить из наших командировочных денег на что‑нибудь дороже мороженого или пары колгот, урок в буквальном смысле политической экономии последовал довольно быстро.

Оказывается, существовала целая система легкого надувательства государства, командировочные – это так, подачка, но ведь были и деньги, выделяемые на проживание, а это уже ого‑го – целых 50 фунтов на человека (могу за давностью времени ошибиться в цифрах), так что если обормотов трое да на семь дней, то это уже кое‑что, 1050 плюс расходы на такси и непредвиденные, итого 1500 в карман, что маловато сейчас, но состояние тогда. А бумаги делались просто: принимающая сторона всегда платила, а в гостинице брали копию счета, вот и весь отчет бухгалтерии, да и таксист выдавал пустых бланков за 5 фунтов, так что списывай любую сумму, тогда у них еще кассовых автоматов не было.

Поездку в Ирландию я не забуду никогда. Выяснилось уже на первой встрече, что секретарь не владеет как английским, так и русским языком и цель своей поездки уже сформулировал для нас, а страна пребывания его особо и не интересовала. О целях товарища Бурейко я и знать не мог, так как глаза его все время подпрыгивали, разрываемые нервным тиком, а ноги стремились в магазины выполнять заказы домашних, да и иностранных товарищей из молодежного крыла рабочей партии волновала матпомощь от советских братьев более, чем идеологическая работа. А мне там понравилось, во‑первых, я впервые очутился за границей, во‑вторых, Ирландия оказалась фантастически красивой страной, в‑третьих, у меня появилась возможность все время говорить на языке, пусть и очень сильно отличающемся оттого, который я учил в спецшколе.

Когда мы только прилетели в Шеннон и подошли к паспортной стойке, у меня чуть не случился инфаркт. Офицер ко мне обращается, а я не понимаю ни слова: язык, на котором он говорит, мне незнаком и не имеет ничего общего с тем, который я учил. Ну, думаю, все, вот тебе и переводчик: через небольшую паузу выяснилось, что до нас был рейс из Парижа, и ирландец, решив, что я француз, пытался сделать мне приятное – вот уж точно порадовал. Шок прошел только в пивной, по дороге из аэропорта, где всегда останавливался Бурейко.

С какого‑то момента все общение с ирландцами лежало на мне, секретарю это было не надо, и во время второй встречи он мне сказал: «Володь, да ты нам ничего не переводи, сам знаешь, что им ответить». Бурейко английским владел, но в беседы не вникал.

Перед самым отъездом на родину он подошел ко мне и тихо сказал: «Тут вот нарисовалось два видеоплеера, один тебе». Я не ожидал такой щедрости. Подумав, Бурейко добавил: «Вези лучше без коробки, в вещах».

Давно это было, многие из КМО разбрелись по свету, некоторые стали депутатами Госдумы, чиновниками, кто‑то предпринимателями, кто‑то канул в Лету. Комитет давал уровень связей, немыслимых простому советскому человеку, и вот уже появляются совместные предприятия, в которых большую роль играют вчерашние деятели всех разведок, сменившие кепи молодежных функционеров на предпринимательские одежки.

Именно через КМО налаживали первые контакты с СССР и лайонс, и ротари‑клубы, и, конечно, стоящие за ними масоны. Принимавшие непосредственное участие в этом молодые и активные чекисты четко осознавали колоссальные выгоды от членства в этих обществах. Духовность всегда была формой прикрытия, на которую и не стоило обращать особого внимания, поэтому в России очень скоро многие из таких организаций превращались в своего рода клуб по интересам, с колоссальной скоростью трансформирующийся в подобие мафиозного клана.

А где мафия – там разборки, борьба за власть, интриги, и вот появляются конкурирующие масонские движения, столь недавно еще объединяющие комсомольцев с чекистами, а теперь уже выдающихся предпринимателей, которые как пауки в банке грызутся за признание международными организациями, рассылая в штаб‑квартиры пасквили друг на друга. О смысле масонства их и не надо спрашивать, старые методы вербовки приобретают иную раскраску, но сути не меняют. Младомасоны остались комсомольцами. Внешняя форма для них важнее сути.

Ложь во всем.

Модно иметь свою секту при крупном холдинге. Тайные знаки, ритуалы, то галстуки красные повязывали, а теперь плечи обнажают.

Поиск новых идей всегда привлекал комсомольцев. Я помню Дмитрия Рогозина того времени, обаятельный, высоченный парень, с хитрющей улыбкой и ярыми республиканскими взглядами американского образца. Тогда он работал с молодыми республиканцами США и не мог не перенять их идеологии, с годами это трансформировалось в иную позицию, но нечто от проповедника‑евангелиста в манере убеждать осталось. Российская элита тяготела ко всему антикоммунистическому, поэтому даже намеки на социализм, существовавшие во взглядах демократической партии Америки, были табу. Антикоммунизм был повсюду, свобода, рыночный курс казались панацеей от всех бед, причем, как это водится, слово ценилось выше дела.

Все строилось на базовой вере, что если заклеймить проблему и выкрикнуть слово правды, то мир изменится, отрицания лжи достаточно. Вечная беда Левши, отдать жизнь за тривиальную истину, что «англичане кирпичом дула не чистят». Меня всегда эта история бесила, а разве это и так не ясно? Зачем так умиляться пропойце? Это у нас в характере. Вечно друг другу правду открываем, все слова, а как доходит до дел, то любое воровство прикрываем высокими идеалами. И вот уже не «всю страну обворовали залоговыми аукционами», а «победили гидру коммунизма».

Однако то, что на ее месте вырастили гидру олигархов, уже никого не волнует, хотя для меня просто первых секретарей райкомов партии сменили третьи секретари райкомов комсомола – та же сволочь, но поподлее.

ВОЖДЕЛЕННЫЕ ПАЙКИ – ВЕХИ ИСТОРИИ

Дед был в партии пятьдесят лет и гордился этим, сейчас я понимаю, что он был прав. Он гордился не членством и не идеологией, а прожитой жизнью, за которую его нельзя было не уважать. Оставив зажиточную еврейскую семью, он уходит в четырнадцать лет на завод, рабочим, потом ЧОН, ранения, 20‑тысячный партийный призыв, ХАИ, жизнь в авиации, война, награды, работа, любовь на всю жизнь к одной женщине, золотая свадьба, прекрасные дочери, внуки, друзья, и ни одной отсидки, хотя в 30‑х и 50‑х подбирались близко, но сослуживцы не сдали. Деда хоронили все Фили, и до сих пор я встречаю много людей, для которых важно, что я внук Шапиро. О нем ходили легенды, как во время войны он каждое утро начинал с построения личного состава и, проходя, тыкал пальцем в щеки, так как если опухали от голода, то оставалась ямка, многие кормили своими пайками семьи, а сами недоедали, и дед выбивал для них доппитание. И как на аэродром сел бомбардировщик и пилот потерял сознание, а самолет двигался по направлению к другим машинам, тогда дед вскочил на подножку «виллиса» и крикнул: «Гони!» – и они догнали самолет, и он вскочил по крылу к фонарю и ударом кулака разбил его и остановил самолет, за что получил орден. А сколько историй он никогда не рассказал, потому что был секретным и до конца своих дней боялся, что нельзя и что за ним придут, и лишь после его смерти подокументамяузнал, что он что‑то делал и во время Ялтинской конференции, и многое‑многое другое. В каждой семье есть свои такие истории, однако, возвращаясь к прозе жизни, на закате деду от советской власти перепал золотой значок «50 лет в партии», персональная пенсия аж в 120 рублей и мечта всех советских домохозяек – продовольственный паек.

Пустые прилавки и набитые холодильники, вечные проблемы женщин того времени, где бы достать продукты и как похудеть, уже забытый вкус сайры в масле и бычков в томате, и гордость оттого, что рыбный завтрак туриста похлеще импортных отравляющих веществ. В ресторанах ты не заказывал, а соглашался с оставшимся списком блюд, заплатив за вход официанту сумасшедшие деньги, чувствуя себя при этом уже изменником родины.

Качество продуктов определяло положение на социальной лестнице. В нашем классе училась Алла Исумер, ее папа Борис не мучился наличием образования, но у них дома было все, вплоть до Кобзона надень рождения, хотя это, скорее всего, легенда. Борис Исумер относился ко мне хорошо и, угощая меня неведомыми по красоте и вкусу продуктами, объяснял суть своего существования. Товарищ Исумер был хорошим, честным человеком и работал где‑то на базе, через которую шли товары в продовольственные «Березки», он принципиально не воровал, а наличие феноменального достатка объяснял просто: «Это у них есть усушка, утруска и допустимый бой, – для нас это чистая прибыль». У Алки дома было все – бананы в шоколаде, ликеры «боллс» неимоверных вкусов и цветов, нарезки, сыры, фрукты.

Еда была даже мерой взятки. Помню, как на военной кафедре Института стали и сплавов майор Вощанкин потребовал от меня добыть балык осетровых рыб, и я не смог решить эту задачу иначе, как купив требуемый дефицит в ресторане «Академический» напротив.

Но паек – это было не разовое вливание, а статус. В него входили лосось в банке, икра красная, икра черная, гречка, сервелат и прочая. До сих пор вспоминаю это унижение со смешанным чувством, как дед радовался, что кормит семью, и был прав, деньги значили меньше возможностей.

Удивительно, когда в конце 80‑х я преподавал в школе, параллельно учась в аспирантуре, то пайки по‑прежнему были, и неплохие, а еще замечательно работал школьный буфет и можно было прикупить мяса, в котором были не только жилы и кости, как в том товаре, что валялся в магазинах в окружении ливерной колбасы за 56 копеек, от вида которой даже бродячих псов охватывали кишечные колики, а мы так даже ее есть научились, зажарив до корочки и залив яйцом за 90 копеек десяток.

Эпохи разделялись по воспоминаниям о еде. Дед все вспоминал какую‑то колбасу 60‑х в горшочках и раков, которых продавали из ларьков в дни демонстраций. Я помню недолгое обилие магазинов конца 70‑х – время дорогой нефти, когда была вкусная докторская колбаса, вологодское масло и жуткий деликатес, шоколадное масло, которое так радовало вкупе с теплыми калорийными булочками за 10 копеек, с годами утерявшими вкус и выросшими в цене до 19 копеек, прикрываясь названием “кекс «Весенний», или это был кулич – уже и не вспомню. А как замечательно готовили мамы и бабушки! Какая была выпечка, какие салатики: оливье в тазике из всякой всячины, печень трески с яйцом и луком, свекла с черносливом, орехом и майонезом, а селедка под шубой, мясо по‑французски, и как они гордились умением разделывать и готовить курицу, советскую, синюю (венгерская с потрохами в целлофане, запрятанными в глубины, была редкостью). А миллион блюд из картофеля, а зеленые бананы, которые дойдут в сухом и темном месте. И вдруг яркие краски Олимпиады – соки в пакетиках, нарезка финского сервелата, болгарская жвачка, новороссийская пепси‑кола в удивительно мелкой таре и наш зеленющий тархун, заслуженно называемый трахуном, за мыльный вкус и самопроизвольное вспенивание в желудке.

Странно сейчас вспоминать об этом, но ведь появление по всей Москве пиццерий воспринималось как революция, вдруг стало куда пойти и что съесть, и новые времена люди ощущали по изменившемуся доступу к продуктам.

В это время я подружился с мясником из магазина в нашем доме на Филях.

Замечательный парень, виртуоз рубки, он мне помогал купить только появившийся кофе «Нестле» растворимый и венгерский сервелат колечком, то есть это уже середина 80‑х, и я ощущал себя французским графом и был зван в любую компанию.

Перестройка ощущалась в первую очередь изменением режима питания, наверное, это была первая из обретенных свобод.

РЫНОЧНОЕ ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Вдруг стало ясно, что на смену ясному ожиданию завтра приходит смутное ощущение тревоги. Не то чтобы надвигается беда, но все уже как‑то не совсем привычно, многое становится можно, особенно тем, кто, с одной стороны,А при разрешающих подписях, а с другой – не с закостенелыми мозгами. Все бросились подрабатывать, продолжая числиться в разных местах лаборантами, дворниками, да кем угодно, культура рабского хранения трудовой книжки была всегда. Это было связано со многими причинами, в первую очередь с кризисом государственной нравственности и потерей общего направления движения страны; на смену единому врагу и вечному ожиданию войны с ядерным катаклизмом пришла довольно специфическая борьба за власть, выражавшаяся в столкновении разных политэкономических моделей. Частичная реабилитация рыночников привела к поиску новых форм, которые никто особо не понимал и боялся, но тем не менее пробовал.

Я деньги зарабатывал всегда, не особо увлекаясь государственными играми. Первый опыт обогащения не путем варварского использования собственной грубой силы в стройотрядах и на овощных базах мне преподали в МИСиСе.

Оказывается, можно было заработать прилично как на переводе технической литературы, особенно учитывая, что качество никого особенно не волновало, так еще и лаборантом на полставки. Кроме этого, можно было вести и секции карате, а это уже приличные деньги, если же гонять машины из Средней Азии, что рискованно, но интересно, то деньги и вовсе сумасшедшие.

Рынок был готов сожрать все что угодно. Помню, как после окончания института и до вступительных экзаменов в аспирантуру я устроился работать дворником во дворец им. Горбунова; четыре участка – 280 рублей, что очень прилично. Рядом со мной работал Виктор, замечательный мастер по пошиву и чуть‑чуть запойный. Как‑то раз он взял меня на приработок в аэропорт Внуково, там мы упаковывали багаж в бумагу и обвязывали бечевкой, чтобы был сохраннее, за 12 часов смены я стер пальцы в кровь, но, получив 300 рублей, об этом и не думал. Виктор научил меня и шить замечательные модные шапочки из индийского белья – комплект стоил 3 рубля 30 копеек, и его хватало на 4 шапочки по 10 рублей каждая, которые шли влету метро, с красивым накатом «Найк» или «Адидас», стоившим по 20 копеек и поступавшим из Польши. Главное было не попасть подВ дождь в этом чудном изделии, а то оно теряло форму и садилось на голову бесформенным мешком. А еще можно было взять верх бельевого комплекта, вырезать рукава и вшить брючины, приоверлочить широкую резинку, вшить в горловину такую же и, пустив выпуклый прорезиненный накат через всю грудь и снабдив ярлыком «Made in USA», продать уже за 80 рублей. По нынешним понятиям чистое надувательство, а тогда очень даже честный труд. Смешно вспомнить, как я покупал остатки материала в магазине «Ткани», кроил платья, собирал их и продавал. А ведь были и чисто спекулятивные способы. Шубы в Польше стоили в три раза меньше, чем у нас в комиссионных магазинах, и существовал целый механизм их продажи через паспорта друзей и знакомых. Я осознанно не рассказываю о старых методах фарцовки и утюжки, то есть чейнджа с форинами тряпок на икру, или уже вовсе о криминале – торговле валютой, иконами и антиквариатом, так как это все не было приработком честных советских интеллигентов и входило в довольно криминальную часть жизни, находившуюся в сфере интересов все еще существовавшего КГБ.

Многие в это время почувствовали вкус к жизни и стали использовать основное место работы как базовую подпитку собственного бизнеса, откусывая сначала по маленькой, озираясь на вышестоящие инстанции, а потом открывая рот все шире и шире, шалея от денег и вседозволенности. Авиационные заводы, на которых вдруг появлялись кооперативы по производству кухонных часов из сковородок, расписанных под Палех, очень скоро стали терять заказчиков по ремонту и апгрейду военной техники, проигрывая кооперативам, которые возглавляли их еще числящиеся в штате руководители. А аферы по продаже за рубеж танков, нашумевший «Антей» и прочие предметы воспоминаний Тарасова и иже с ними. Изменения накапливались, уже можно было зарабатывать сумасшедшие деньги и не оказываться в тюрьме, но система еще держалась, еще был страх и трепет перед властью, сидела мысль, что в один момент все может кончиться, опомнятся старые вожди, дадут директиву КГБ и вновь прикроют нэп, и кооперативные рестораны вернутся к своему прежнему туалетному прошлому.

Было безумное ожидание, но окончательного расслоения не происходило, ларьки были повсюду, и Москва постепенно превращалась в гигантский рынок, но пуповина с советским прошлым еще не была перерезана, не прозвучало выстрела стартового пистолета, еще не вышли на оперативный простор будущие олигархи и бандиты, они все еще числились в институтах и на заводах, все еще носили погоны и партбилеты, все еще были в тени, маски были не сняты.

РОСТКИ СВОБОДЫ

Для меня всегда была загадкой личность Горбачева. Я встречался с Михаилом Сергеевичем много раз и так и не смог найти ответы на вопросы. Его версия событий отличается от моего ощущения. Я не думаю, что он был таким уж демократом, когда начинал перестройку, уверен, что он совсем не планировал краха социализма. Все выглядело иначе. Для меня перестройка и гласность были всего лишь этапами борьбы за власть. Михаил Сергеевич ведь не был сильной политической фигурой, когда оказался на самом верху политической иерархии. Не принадлежал к мощным кланам, не комитетчик, не из военных, не аппаратчик, не московский (гришинский) и не питерский (романовский), если угодно, идеальная переходная фигура, разменная монета на период временного клинча противоборствующих группировок. Этакий первый царствующий Романов, удел которого быть декоративным правителем и не мешать боярам‑партократам. Ошиблись, просчитались, не учли врожденного ума и амбициозности, поддерживаемых супругой. Михаил Сергеевич использовал прессу для решения собственных задач, напустив ее на сильные кланы, и первым начал войну компроматов в современной российской истории. Причем забавно, как гласность начиналась изнутри партийных структур, и обновление общества, его постепенное прозрение шло сверху, а не снизу, дверку приоткрыли, надеясь, что удастся смыть неугодных, а вот удержать не смогли – плотина рухнула, и вырвавшаяся на свободу стихия погребла всю идеологию социализмакоммунизма.

А ведь как все трогательно начиналось. С отмывания ленинского наследия, с борьбы с закостенелыми пережитками и формальными трактовками марксизма. Театры увлеченно бросились подкрашивать труп Ленинианы шатровскими изысками, все возбудились от собственной разрешенной смелости и бросились штудировать ленинское наследие, по‑прежнему пытаясь в нем найти живительный источник мудрости. Не вышло, оплот революционной мысли того времени – журнал «Коммунист», где трудился выдающийся знаток марксистско‑ленинского наследия зам главного редактора товарищ Егор Тимурович Гайдар, не справился с поставленной задачей, и труп великого учения не ожил и не задышал, а доказал свою полную несостоятельность.

Партийные кланы национальных республик, осознав опасность от горбачевского курса собственному правлению, приняли историческое решение на дрейф от Москвы и России. Экономика, не понимавшая противоречивых команд, идущих из идеологического центра, стала давать сбои. Заточенная на военные цели, она не могла вместо пушек тачать скороварки с той же эффективностью и вместо солдатских и тюремных роб завалить страну модными шмотками. Пророческая речь академика Абалкина была высмеяна, и вера в ускорение и конверсию по‑прежнему царила в мозгах правящей элиты.

Ревизия современной политической мысли не могла в конечном итоге не дойти до своего естественного конца, которым стал уже не бытовой, а вполне научный и осознанный антикоммунизм, принимавший форму крайнего национализма на окраинах империи и в самой России.

Ненависть к партии привела к появлению шовинистических организаций, и на некоторое время даже всерьез стали воспринимать «Память» Васильева, постепенно выродившуюся в костюмированную пошлость.

Постепенно всплывали забытые имена и произведения, их с жадностью читали, обсуждали, ужасались картинам былого и восхищались способностью видеть будущее, хотя описанное для нас, современников, уже было днем вчерашним. От Шаламова к Бердяеву произошло скольжение общественного сознания, но так и не нашло ответов, как жить, хотя и утвердилось в понимании, что жили неправедно.

Радикалы нашли идеологически близких черносотенцев, ревизионисты истории – как господа Фоменко с Каспаровым – народовольца Макарова, а у лавочников проснулась любовь к купечеству и на всякий случай к Столыпину. В любом случае эпоха с 1861‑го до 1905 года стала модной, и публике на радость попозже явился Эраст Фандорин, бросивший умничать и ставший развлекать.

Так что можно констатировать, что идеологическая поляна пустовала, хотя политическая жизнь продолжала быть бурной и популярность трансляций заседаний Верховного Совета народных депутатов СССР была выше современных юмористических передач.

В левом – коммунистическом спектре был разброд и попытки ревизии по польскому сценарию в стиле Ципко, перебиваемые ортодоксами с их «неспособностью молчать» – перефразируя заголовок статьи Нины Андреевой. Вышедшие из подполья диссиденты уверенно довершали разгром некогда мощной идеологической доктрины, но вот предложить что‑нибудь свое не очень‑то и получалось, как, впрочем, не получается и теперь. Все строилось на разных гранях отрицания прошлого, но фундамент нового никак не хотел появляться, колоссальный идеологический голод заменялся личностным обаянием и ораторским искусством. Пришло время Собчака и Жириновского, столь непохожих порождений одной эпохи, каждый из которых скорее развлекал, чем анализировал.

Мы не осознавали тогда комичности происходящего. Все было на разрыв аорты, казалось, что истина где‑то рядом и вот‑вот прожектор перестройки выхватит ее из тьмы и мы заживем совсем по‑другому. И изменения происходили, просто память выборочна, и как‑то уходят в прошлое кровавые укусы умирающей Советской власти.

Рок‑фестиваль в Тбилиси 80‑х с «Машиной Времени» и «Аквариумом» вспоминаются, а вот бойня саперными лопатками нет, куда‑то ушли Нагорный Карабах и рижский ОМОН, но осталось землетрясение в Спитаке, многое память пытается стереть.

А ведь все было, был и странный август 1991 года.

ПУТЧ – СТРАННЫЙ АВГУСТ 1991‑ГО

Я в этот момент находился в Америке и наблюдал за происходящим по телевизору, а моя семья была в Москве. Когда появились первые сообщения о ГКЧП, я попытался дозвониться до дома, и мне это сразу удалось, что было очень не похоже на мое представление о всемогущем монстре, вернувшемся в свое логово. Помню, как поймал себя на мысли, что плохо они учили заповеди вождя – почту, телеграф, телефон в свои руки не взяли.

Позволю себе следующее замечание: если бы не погибшие в тоннеле под Новым Арбатом ребята, то все происшедшее было бы окончательным фарсом, некоей глупой опереттой, с таким же нелепым финалом в Беловежской Пуще, который уж точно не приветствуется многими россиянами.

Во время передачи «К барьеру!» Алексей Митрофанов на высоком, как, впрочем, и всегда, эмоциональном запале кричал Геннадию Гудкову: «Почему вы, офицер КГБ, не взяли пистолет и не защитили страну тогда, в 1991‑м, когда ее разламывали на части!» На очевидный вопрос оппонента, а чем вы занимались в этот момент, последовал классический российский ответ Алексея: «Я был на даче…» В Москве было очень жарко, страна была на даче. Уже позже стало ясно, чего хотели гэкачеписты, точнее, как это всегда происходит в России, чего они не хотели – развала СССР.

Эти дни расписаны по минутам, за время своего телевизионного и внеэкранного общения со многими участниками этих событий мне так и не удалось понять, какова же на самом деле роль Михаила Сергеевича Горбачева.

Героев этой борьбы много, про победителей уже не скажу, история как‑то сглаживает акценты, оставляя гораздо больше вопросов, чем ответов.

Повергнутый памятник Дзержинскому, радость толпы.

Помятый Горбачев, понуро и неуверенно спускающийся по трапу самолета, приземлившегося во Внукове, и Ельцин – мощный седовласый красавец с гордо вскинутой вверх рукой. Слабость и сила, смена эпох.

Чем больше я читал высказываний Горбачева, чем больше трогательных подробностей всплывало об истории заточения в Форосе, о радио на чердаке, прогулках по морю, прилете гэкачепистов, тем менее убедительно все это звучало.

Я ни в коей мере не пытаюсь поставить под сомнение правдивость Михаила Сергеевича, я испытываю к нему чувство глубочайшей симпатии, просто не могу заставить себя поверить в предложенные ответы. Должно быть, время для правды еще не наступило, а может быть, и ушло, и уже и не важно, что хотели, да и зачем.

Говорили, что заговор погубила интеллигентность Крючкова. Не мог он отдать приказ действовать в Москве, как в Кабуле при захвате дворца Амина, хотя тогда все подразделения еще не потеряли боевой готовности и могли бы выполнить любой приказ. Может быть, не знаю. Если верить мемуарам всех участников, вымарывая проявления мании величия, то скорее все было связано с отсутствием ярких личностей в ГКЧП, способных разработать и осуществить столь крупную операцию.

Несоответствие ноши масштабам личности проявилось и в запое Павлова, ну и, конечно, самая яркая картинка провала – это трясущиеся руки Янаева.

Многие мне говорили, что когда увидели эти кадры, то стало ясно: все это не надолго, и наверное, они правы. 1991 год тем не менее абсолютно поворотный в истории России. Именно тогда люди вышли на улицы пусть и не всюду, но там, где было наиболее страшно, и требовали не куска хлеба, а глотка свободы. Я не думаю, что они верили, что все хорошо закончится, скорее нет, и именно их бесшабашная смелость привела к поражению заговорщиков.

Ситуация некоторое время балансировала, и кто знает, как бы повела себя и армия, и ребята‑телевизионщики, и спецслужбы, и творческая интеллигенция, если бы не этот мощнейший океан людской поддержки.

Легко быть смелым, когда есть обожающие глаза и когда каждый БТР, переходящий на сторону народа, сопровождается оглушительным «ура!», заглушающим матюги начальников.

Именно тогда и зародились многие легенды и начались яркие политические карьеры.

Ельцин на БТР – яркая картина того времени, печально, что он через два года учтет ошибки своих врагов, и во многом в похожей ситуации уже будут разъезжать танки с полным боекомплектом, и на улицах Москвы пойдет бой. А уже успех расстрела Белого дома создаст иллюзию всемогущества армии и обернется грозненской авантюрой.

Наверное, по уровню ожиданий это был наивысший момент в современной российской истории.

Ельцину верили, как античному герою, как Пугачеву, ставшему царем. Пожалуй, даже в 1917‑м и то не было такого мандата доверия у большевиков, и им пришлось кровью заставить всех подчиниться. Все прощалось, и находилось объяснение любому его поступку.

Радость и вера в свои силы, особенно обострившаяся после безнаказанного свержения памятника Дзержинскому, казалось, заставляла даже воздух в Москве булькать и пузыриться. И Ельцин воспринимался как свой, повязанный общим веселым безумством, хотя тревожные звоночки прозвучали почти сразу, а апофеозом того года стало подписание Беловежских соглашений, отправивших в небытие СССР и навсегда разделивших многие семьи, и изгнание Горбачева из кабинета, что было сделано по‑совковому мелко.

В любом случае мандат Ельцину был вручен именно народом, а вот в чьих интересах он был использован, станет ясно в середине 90‑х, когда в наш обиход войдут понятия Семьи и олигархов.

БИЗНЕС РАСЦВЕТАЛ ПОД «КРЫШАМИ»

Ничто не проходит бесследно. Варварский разгром КГБ и заодно всей системы правопорядка, последовавший сразу после победы над путчем, привел к буйному расцвету всяческой мрази, и уже в 1992 году на нас наехали.

Я тогда занимался бизнесом, маленький заводик по производству дискотечного оборудования и агентство по трудоустройству. Сначала приезжал какой‑то дерганый тип с удостоверением мелкого московского чиновника и все пытался продать нам по левым документам здание, ну никаким боком нам не нужное, а когда получил отказ, то появились вдруг мрачные люди и начали что‑то тереть.

Я умышленно не исправляю язык повествования, ведь именно благодаря бандитам наша разговорная речь потеряла чистоту и обогатилась наиотвратительнейшим новоязом, с радостью подхваченным мастерами культуры и внедренным в сознание масс через всевозможные каналы влияния – от печатных до телевизионных.

Гнилого базара в это время было много. Мальчики‑дебилы обрели свое предназначение и воплотили мечту фраера: живи быстро – умирай молодым. Они «рассекали» по столице в «восьмерках» и «девятках», которые только гораздо позже уступили место сначала «паджерам», а потом «бумерам» (кто не помнит «БМВ» – боевую машину вора). Униформа – плащи или короткие кожаные куртки, тренировочные штаны и кроссовки, ну и венчала это все убожество кепочка на бритой голове.

Взгляду отображать было нечего – накачанные мышцы и сбитые кулаки, помноженные на отрицательный коэффициент интеллектуального развития, и вечно вытаращенные глаза не могли им дать никакого иного прозвища, кроме быков.

Ума там не было вовсе, поэтому даже на язык воровской традиции их не хватало, да и игры старших криминальных поколений их не привлекали, они нарабатывали свой базар. Именно нарабатывали, часами обмениваясь и заучивая штампованные фразы одних и тех же интонационных структур, которые позже обрушивались на головы посторонних. Задача была одна. Наехать и развести коммерсантов и прочих лохов на лаве, а если у тех уже есть «крыша», то есть другие упыри с них уже дольку имеют, то вызвать тех на стрелу и там уже либо добазарить, либо сломать, а если фишка не ляжет, то отскочить.

Небольшое лирическое отступление. Как‑то раз в беседе с одним известным опером я заметил, что он все время морщился, когда слышал слово «стрелка», я поинтересовался его реакцией.

– Да не стрелка, а стрела.

– Почему?

– Да потому, что там стреляют.

Стреляли немало, все кладбища России тому свидетельства.

Удивительно, с какой скоростью общество приняло эти игры. Жить хотелось, никто не защищал, мерзавцы приходили практически ко всем, кто пытался хоть чем‑нибудь заниматься, предлагая свои услуги по защите от себя же. Постепенно это стало даже хорошим тоном иметь «крышу», которая становилась все более и более важной частью ежедневной деловой активности. Они уже могли помочь решить практически любой вопрос и с банкирами, и с таможенниками, и с налоговой, и с СЭС, и с пожарниками. А если ты все еще брыкаешься, так от тех же самых служб тебя так замордуют проверками, что ты уже и вовсе загрустишь, и тут как тут опять те же бритые хлопцы. Я не осуждаю многих, которые, плюнув на все принципы, отстегивали «крышам».

Моя история завершилась счастливо. Когда бандиты поняли, что свою вину в несовершении сделки я не осознаю, ну не хочу я покупать здание, и все тут, мне дали срок подумать и объявили сумму своих претензий, значительно превосходящую стоимость здания, и объяснили, с какого момента включается счетчик. Но вот только включить его они не успели. Через день, принеся извинения, они навсегда исчезли из моей жизни.

Ответ был прост. У меня родственник служил в КГБ и был в немалом звании, одного визита и разворота удостоверения хватило для резкого изменения тональности разговора. Тогда еще хватало, ибо в начале 90‑х миф о КГБ еще работал, да и ментовские и чекистские «крыши» были ещё не в ходу. Другой еще закваски люди оставались на службе, и ненависть к бандитам у них была генетической.

Потребуются целенаправленные действия как Ельцина, так и всей псевдоправой команды, чтобы выбить из органов практически всех профессионалов, лишить структуры финансирования, открыв доступ туда всякой нечисти, потом оказавшейся оборотнями в погонах.

Я никак не мог понять, где все бандиты прятались до сих пор. Если сложить все население братских кавказских республик, молодежь возраста с 18 до 28 лет и выпускников всех спортивных секций, то все равно народа было не набрать на пушечное мясо для солнцевских, братеевских, коптевских, подольских, ну и конечно, грузины, лакхцы, ингуши и отдельно стоящие чехи – они же чеченцы.

Наступило время, когда казалось, что как нет итальянской фамилии, которая не могла бы дать название дому моды, так и нет названия поселка или микрорайона в любимом отечестве, которое не послужит погонялом для банды.

Было модным знать клички воров и авторитетов и этапы их биографии. Купринские нотки интеллигентской души завибрировали и попытались найти оправдание и даже романтизировать этих Робин Бэдов наших дней. Генетическая память сталинских отсидок делала лагерный фольклор близким, и татуировки вошли в моду, как принадлежность к другому миру.

Фальшивую идеологию коммунизма сменила для молодых звериная вакханалия разгула.

Клановость была уже не только выше закона, но и выше морали. Они создавали свою философию, которую для них услужливо формулировали попы‑расстриги и лжеинтеллигенты. До сих пор в моде оставленные тем временем пудовые нательные кресты с «гимнастом» и пожертвования церквам, более похожие на отмывание кровавой дани.

Отмороженные быки быстро интегрировались в жизнь, если и не сами, так методы их работы. В скором времени было сложно найти сколько‑нибудь крупный бизнес без своей службы безопасности, где мирно уживались изгнанные чекисты с бандитами, а взаимообогащение духовными ипостасями главарей бандитов с предпринимателями давало рост олигархического капитализма. Так по сути своей олигарх тот же бандит, как у одного, так и у другого нет никаких моральных ограничений и глубинное неуважение как к закону, к власти, которую он покупает, так и к народу, который он грабит.

Обращение практически к любой успешной корпоративной истории рано или поздно приводит к черным пятнам, и горе тем, кто попытается их высветить. Призраки нефтяных трупов еще долго будут маячить за спинами многих олигархов, как в фаворе, так и в изгнании.

Забавно посмотреть, как за спинами комсомольцев‑демократов всегда маячили конкретные пацаны и чекисты. Невзлин, Ходорковский, Гусинский, Березовский, Смоленский никогда не брезговали услугами старой гвардии ЧК от Бобкова, Кандаурова, Зайцева до откровенных бандитов из национальных группировок. Я уже не беру счастливое восхождение Измайловских к самым верхам корпоративного успеха, и когда в Москве проводятся ежегодные соревнования памяти погибшего авторитета, то тут уже и вовсе перестаешь сомневаться, что живем мы в стране победившего криминалитета.

Сосредоточенный в криминальных кругах с попустительства власти денежный ресурс и прикупленный на них административный не мог не подсказать бандитам простую мысль как о внедрении своих людей во все ветви власти, так и вхождении их главарей в должности. На протяжении многих лет они тусовались с политиками новой волны, зачастую выступая в качестве их финансовой подушки, получая взамен наиболее сладкие куски госсобственности и убеждаясь, что их протеже те же люди со всеми грехами, только поболтливее, да и послабее. Пригляделись и рванули во власть. И вот уже Клементьев в Нижнем побеждает де‑факто, и требуются колоссальные усилия его бывшего друга Немцова, чтобы не допустить свершившегося де‑юре.

Я многократно спрашивал Бориса Ефимовича о природе его отношений с Климентьевым.

Ответов было много, главное, как я понял, это то, что некогда доверительные и близкие дружественные отношения сменились глубочайшей ненавистью. У очень многих политиков за спинами маячат свои Клементьевы.

1993 ГОД: ЧЕРНЫЕ ДНИ БЕЛОГО ДОМА

До последнего момента никто не верил, что это баранье по своей упертости противостояние закончится вооруженным столкновением. Ведь склоки шли уже года полтора, и к ним все как‑то даже и привыкли, завывания политиков воспринимались скорее как эхо Гайд‑парка, чем прелюдия к взятию Бастилии.

Как это часто происходит в российской истории, трагедии предшествовал опереточный фарс.

Все постановочные эффекты детского сада были использованы, от взаимного кидания вербальными фекалиями в виде обвинений в коррупции, всегда недоказуемых корректно, но бесспорно обоснованных, и до взаимных угроз в немедленном объявлении противоборствующей стороны вне закона.

Счет политических сторонников производился на ежедневной основе, и толпы переговорщиков мухами носились из Кремля в Белый дом и обратно, на всякий случай заглядывая к церковникам за советом.

В 1993 году у вчерашних функционеров – простите, современных политиков демократической волны, скинувших партийные билеты, но не мировоззрение, никак не наступало осознание своей православной сущности, поэтому понизить градус политического накала и остановить братоубийственное противостояние не удалось.

Противостояние было нешуточное, среди победителей 1991 года наметился довольнотаки асимметричный разлом: Ельцин с командой младореформаторов против Верховного Совета, да еще и ряд губернаторов с мятежниками, да и Глазьев с поста министра в отставку – одним словом, ситуация не лучшая.

В далеком городе Лондоне, столь полюбившемся политическому сброду всех мастей, беседовал я с Борисом Березовским. На дворе стоял 2003 год, и БАБ с радостью Делился наблюдениями о жизни. Одно из них идеально подходило к описанию предпутчевского настроения. У Березовского как раз отбирали дачу, причем в лучших традициях управдомов. Отключили газ, свет, воду и телефоны – комментарий Бориса был таков: «И тут я понял, что вот это уже серьезно. Когда власть действует так мелко, то это значит, что уже все».

Думаю, что это глубокое наблюдение беглого олигарха появилось в результате анализа сентября‑октября 1993 года. Как ни смешно это выглядело, но власть в лице Ельцина серьезно насупила брови и отступать не собиралась. В который уже раз в современной истории Ельцин доказал, что вот уж чего‑чего, а духовитостью он всех соперников пере шибет.

И все равно о военном конфликте никто не думал. До него, казалось, не дойдет.

Как обычно, собирались спросить народ и провести референдум, хотя смысла в такого рода действиях никакого нет. Вопрос стоял не о праве Ельцина на расстрел Белого дома, а попроще – о доверии ему. В России существует целая традиция проводить опросы, чтобы потом уже наверняка принимать решения, против которых проголосовало подавляющее большинство. Самый яркий пример по решению судьбы единого государства – Советского Союза, большинство – причем подавляющее – проголосовало «за», что не помешало его разрушить; из высоких политических соображений, за которыми просматривались низменные интрижки – как борьба Ельцина с Горби, так и национальных лидеров со своими оппонентами.

Я не думаю, что Ельцин допускал мысль о возможности: применения силовых методов, просто народ мы такой, распаляем себя до чрезвычайности и успокоиться после никак не можем.

Риторика защитников Белого дома, поддержанная душевным нездоровьем разнообразного люмпен‑политизированного сброда всех мастей и оттенков, прибывающего на помощь добровольно заточенным, качественно изменила расстановку сил среди защитников Верховного Совета. Я на допускаю мысль о том, что все плохие были по одну сторону, а все хорошие по другую конечно, в обоих лагеряя присутствовали искренне убежденные в своей правоте люди, только вот как одни, так и другие были и остались глухими Никто никого не хотел слушать. Пугали себя всяческими слухами и чем дольше стояли, тем меньше походили на защитников Белого дома образца 1991 года.

Не знаю, как других, а меня все это противостояние с какого‑то момента уже даже не раздражало, просто мешало пользоваться Кутузовским проспектом для проезда на работу, да и то не сильно, а потом я стал и вовсе воспринимать всю эту сутолоку как некий фон.

Но вот когда нарыв лопнул и злобные гоблины, выталкивая взашей безоружных милиционеров, хлынули в здание мэрии Москвы, власть и показала свое настоящее лицо. Между взятием мэрии и походом на Останкино прошло буквально всего ничего, но паника, охватившая власть, показала ее истинную цену.

Я так и не знаю, в какие щели удалось забиться лихим правоохранителям, но город их потерял. Почувствовавшие свою безнаказанность люмпены могли рвануть в любом направлении, но выбрали худшее из возможных и устремились громить Останкино.

Конечно, их резоны понятны – сообщить миру о себе, хотя уже и так все знали, что на самом деле единственной мотивацией такого рода стратегической глупости была животная ненависть к инакомыслящим, к журналистам, которые никак не хотели видеть в люмпенах гордость нации и называли их разгул преступлением.

В тот самый момент, когда хасбулатовцы‑макашовцы побежали громить, они сразу проиграли, превратившись из страдальцев в тривиальных заговорщиков‑погромщиков, развязавших войну против своего народа. Генетическая память моментально одела их в кожаные тужурки, объединила в революционные тройки и расстрельные команды.

Шансов на успех у них уже не было.

В таких историях не бывает правых и виноватых. В памяти всплывают искаженные гневом лица главных злодеев и противоестественный проход танков по Кутузовскому проспекту, закончившийся расстрелом Белого дома. Танки, стреляющие в центре Москвы по Белому дому, – ни в одном фильме этого не было, картины будущей войны – враг в центре города расстреливает здание Верховного Совета. Ведь свои этого не могут сделать, и 1991 год показал: как бы далеко ни заходили в своей риторике гэкачеписты, но устраивать бойню в Москве даже они не посмели. Интеллигентность Крючкова не позволила ему даже допустить мысли о возможности применения методов, отработанных в Афганистане, на своем народе. Ельцин посмел, проявив истеричность, столь часто заменяющую современным политикам волю.

Да и его противники посмели поднять оружие на своих сограждан безо всяких угрызений совести. Хотя о совести говорить не приходится – российская политика не признает это понятие.

Смена эмоций, от гнева до отчаяния, слезы и равнодушие, а главное ощущение – это колоссальная растерянность и эмоциональная опустошенность. От победы Ельцина не было эйфории 1991 года, ведь ее одержали танки и «Альфа», а на чьей стороне танки, тот не всегда прав. В той истории нет светлых пятен, нет героев и нет победителей. Описывая случившееся, я понимаю, что мои симпатии не могут быть ни на одной из сторон. Искаженное гневом лицо генерала Макашова, который в этом берете производил скорее опереточный эффект, да и походил он не на советского офицера, а на парижского клошара, сорвавшего головной убор у зазевавшегося художника. Хасбулатов о трубкой и асимметричным лицом, националисты всех мастей, звериный ликтолпы, захватившей мэрию, а потом устремившейся в Останкино. Как они гордились собой, видели себя героями новых революций. Летящие по Москве грузовики, никакого сопротивления, предвкушение новых легких побед, и Москва – да что там Москва – вся страна отдана на милость победителей. Лихость толпы, грузовик, врывающийся в стеклянные двери телецентра. Шальные автоматные очереди по окнам здания, где засели ненавистные им журналисты, и вдруг силовой отпор наконец‑то подошедших милиционеров и вмиг улетучившаяся смелость, и никакого военного гения и никакого самопожертвования. Никто не принял бой, не встал грудью на защиту, из мародеров не получаются герои, и вот уже толпа, еще минуту назад готовая вершить суд, распадается на тысячи маленьких испуганных человечков, бегущих прочь. Вся толпа на одно лицо – Анпиловы разных возрастов, самозабвенно поющие революционные песни, захлебывающиеся в скороговорке неправедного гнева, искаженные усмешкой палачей. Не помню полутонов. Абсолютно эйзенштейновская режиссура: все лица камера ловит в моменты максимума эмоционального накала – никаких переходов. Даже не лица, скорее маски. Вначале боевые – злые, торжествующе побеждающие, а потом полное внутреннего отчаяния, но внешне спокойное лицо вице‑президента Руцкого, засевшего в Белом доме, произносящего невозможные по своей циничности слова: «Всем, кто меня слышит, поднимите в воздух самолеты и нанесите удар по Кремлю». И потом танки, стрельба – альфовцы, выводящие Хасбулатова, Руцкого и прочих, и их лица – серые, землистые, опустошенные, постаревшие.

Да и лицо Ельцина было не лучше после пирровой победы. Ночной призыв Гайдара и деятелей культуры прийти к мэрии и создавать вооруженные отряды, исчезновение с улиц милиции и слухи о подходящих воинских частях – все это порождало скромненький вопрос, а где все те, кто получает зарплату за обеспечение порядка, что случилось с ними, где власть, воспитанная на цитатах дедушки Ленина о том, что всякая революция лишь тогда чего‑нибудь стоит, когда она умеет защищаться.

Что это вообще за формулировка – защищать демократию, от кого, два года никакой Демократии не принесли. Болтовню и воровство принесли в избытке.

Наверное, именно поэтому заваруха у Белого дома и не вызвала подъема активности масс. Победители ГКЧП так Рванули воровать, что лишились всякого доверия народа, который воспринимал их действия как внутриклановую междоусобицу – ведь по обе стороны баррикад были орущие о защите демократии глухие автократы с челядью.

Ельцину удалось весь гигантский кредит доверия свести на нет лишить народ всяческих иллюзий о себе и своем окружении.

Победа пришла из окружения президента. Коржаков мне рассказывал о том, каких невероятных усилий стоило заставить министра обороны действовать, когда он требовал от Ельцина письменного приказа, а не устного распоряжения. Я не берусь осуждать Павла Сергеевича – какой бы) ни был Грачев как министр обороны, но он не жандарм, а боевой офицер, десантник, доблестно сражавшийся в Афганистане, и сломать себя ему было непросто, так что все его последующие фортели были понятны. По сравнению с расстрелом Белого дома – все остальное уже следствие.

Коржаков говорил и о том, как президент встречался с альфовцами, задавал им прямой и жесткий вопрос, готовы ли они выполнить приказ своего Верховного главнокомандующего, и не было ответа, и отводили бойцы глаза, но не случайно именно Ельцин победил в те дни – заставил, передавил, убедил. Но все эти рассказы участников еще раз убеждали меня в том, что если бы не сдали нервы у сторонников Верховного Совета, если бы не увлекла их макашовская лихость, то в этом противостоянии у них были шансы победить. Как только они подняли руку на свой народ, у Ельцина появилась хоть какая‑то возможность апеллировать к чувствам своих подчиненных, которой он мастерски воспользовался. Победа на сей раз зависела не от поддержки народа, да и не было ни правды, ни силы убеждения, ни понимания настроения людей – и не могло этого быть, неоткуда было взяться. Не случайно народ толпился на набережных и прилегающих к Белому дому территориях и таращился на происходящее, абсолютно равнодушный к военнополитическому противостоянию двух сторон, равно безразличных и чуждых бывшим гражданам некогда великой страны. Кака все это будоражило корреспондентов западных изданий, какими героями они себя чувствовали, ведя репортаж иэ мятежной Москвы. Вряд ли укладывались в их головах наши свадьбы, приезжающие тогда на Калининский мост «сфоткаться» на фоне происходящего, толпа, собравшаяся посмотреть на расстрел Белого дома, с бутербродами и фотоаппаратами. Только больше становилось разговоров о таинственной русской душе, хотя гордиться‑то особо нечем. Кстати, довольно долго потом ходили подозрительные личности по офисам и предлагали оружие, добытое в те смутные дни.

Уже работая на телевидении, я говорил со многими участниками тех событий.

Никакого раскаяния не было и в помине, и Руцкой и Хасбулатов чувствовали себя жертвами. Борцами за демократию. Руцкой, в ореоле афганских подвигов, объяснял, что и стрелять‑то никто из защитников Белого дома не мог, так как оружия практически не было, а все жертвы мирного населения в прилежащих к Белому дому зданиях, в Останкине, среди несчастных зевак и прохожих – следствие провокации властей. Ни у кого я не видел сочувствия к несчастным погибшим и их семьям, никакого сопереживания. Все страшные человеческие истории о павших от пуль снайперов детях уступали анализу траектории выстрела и разбирательству политики момента. Хасбулатов во всем клеймил Ельцина, крайне нелестно отзываясь о его интеллектуальных возможностях и уровне образования. Оба заговорщика напирали на легитимность своих указов, считая себя в этом конфликте с президентом демократической оппозицией, расстрелянной авторитарным диктатором. Обсуждая указ Ельцина 1400 и последовавший за ним период блокады Белого дома, они с радостью вспоминали абсолютно неважные подробности о том, как сидели в отключенном от всех коммуникаций здании и пели песни под гитару, о том, где кто был, когда начался обстрел, какое личное мужество они проявили, сколько их сторонников погибло. В словах Хасбулатова чувствовалось недовольство мягкотелостью Руцкого, ведь именно его Верховный Совет назначил президентом, но вместо того, чтобы пойти в Кремль и взять власть, все скатилось к останкинскому позору. Руцкой в свою очередь напирал на то, что он и не призывал бомбить, и оба они сходились на значимости своих ролей в деле победы демократии в 1991 году и видели себя стороной потерпевшей. Из их рассказов исчезали макашовы и звериные выкрики, русские националисты и сброд всех мастей, проникшие в Белый дом пострелять да помародерничать. Еще долго по Москве ходили слухи о неведомых снайперах, бродивших по канализационным ходам и выходящим на свет божий за очередной жертвой. Руцкой и Хасбулатов придерживались мнения, что в 1993 году в России была расстреляна демократия. В чем‑то они правы.

Однако демократию расстрелять‑то и не могли, ведь ее и не было. Скорее, расстреляли законность, подчинив, как всегда, правовой аспект революционной необходимости. 1993 год показал, что в борьбе за власть готовы к объединению и правые и левые, ведь в здании Верховного Совета были политики очень разных убеждений. Однако их объединение привело к исчезновению любых политических нюансов – звериный лик толпы был человеконенавистническим и националистическим по своему окрасу.

Прошло двенадцать лет, и снова в политической тусовке раздаются призывы к объединению всех представителей оппозиции, снова говорят о необходимости выступить единым фронтом против действующей власти. Удивительно, как в общем‑то талантливые люди не хотят учить собственную историю. Все это уже было – призывы объединяться, взять власть в свои руки, а потом разобраться, следовать марксистским принципам о поисках врагов своих врагов. К чему это приводит? Ответ очевиден, прекраснодушные глупцы гибнут в ночи длинных ножей и кронштадтских мятежей, объясняют в эмиграции и лагерных застенках нюансы своих политических воззрений, а победители, о радостью сожравшие своих вчерашних попутчиков, пируют на костях народа.

Ничего нового. Когда я вижу совместную акцию лимоновцев и эспээсовцев, Хакамады и коммунистов, я с горечью понимаю, что для политиков власть всегда ценнее народного блага. А когда раздаются крики об объединении лимоновцев с Хакамадой в коалицию, которая может влиться в широчайшую социал‑демократическую оппозицию, то я испытываю чувство физической неловкости: ведь именно Лимонов со своими нацболами ставит своей целью создание в России общественной иерархии тотального государства, разделение на граждан и подданных. Граждане есть элита, составляющая опору национал‑большевистского порядка. Партийно‑парламентская система должна быть ликвидирована, и вся полнота верховной власти будет принадлежать вождю и Верховному Совету. Неужели это и есть идеал демократии для Ирины Муцуовны?

Никогда не поверю, просто она поддалась обаянию Лимонова, его пассионарности.

Ее легко обмануть, как и многих других – теперь на официальном сайте нацболов вряд ли можно найти их программу будущего государственного устройства, и волчий оскал проглядывается лишь в списке рекомендованной литературы: Муссолини, Каддафи да террористы Савинков с Че Геварой.

Неужели печальный опыт Германии 1933 года ничему не учит, да и где же принципы, пусть не политические, а хотя бы личностные: фашистам руки не подают.

Ради властных амбиций забываются принципы, а на поверку выходит, что их‑то и не было, в российской политике чистоплюйство не в моде, пожалуй, только Григорий Алексеевич Явлинский, несмотря ни на что, держит марку.

Что политики 1993 года, что нынешние, так и не научились чувствовать людей. По своей природе они являются большевиками, мыслящими категориями заговоров, захвата власти, непогрешимости своей точки зрения, не способными к дискуссии и больше всего на свете ненавидящими демократию, а если быть еще точнее, то просто свой народ, всех нас.

Всегда призывы к объединению оппозиции и массовым акциям неповиновения идут вместе, превратить политику в площадной театр, в действо – вот цель и задача.

За амбициозными политиками всегда стоят расчетливые бизнесмены.

Когда перед президентскими выборами 2003 года я встречался в Англии с Березовским, он пытался меня убедить выставиться в президентской гонке. Абсурдность данного предложения для меня была очевидна, но вот что было показательно. На всякий случай, сразу, Борис договаривался о том, что страной‑то управлять будет он, а я должен буду играть номинальную функцию. Не удивлюсь, если именно такие разговоры вели с большевиками их богатые покровители, отслюнявливая деньги на партийные нужды в счет будущих прибылей своих предприятий.

А народ, не изощренный в политических интригах, уставший от тяжелой жизни, озлобленный и потерявший моральные ориентиры, легко поддается на провокацию, ведь политическая культура должна воспитываться поколениями, а мы привили только культуру бунта и революций, поэтому для многих обнищавших улица – средство против скуки. Да здравствуют хеппенинги, Лимонов не придумал ничего нового, повторяя опыт Анпилова, только вот голос потише да публика помоложе, и вместо пролетарского шарма буржуазный.

Забавно, как во время призывов всегда идет сосредоточение на лозунговой критике, по своей природе абсолютно бессмысленной. За честные выборы – да нет ни одного человека, который против этого, только вот вопрос, а как их провести, ведь даже в Америке раздаются крики о махинациях, да и любой механизм не совершенен.

Конечно, ответ прост: выборы, результаты которых устраивают кричащих, считать честными, а любые другие нет. Никто уже и не вспоминает, как за уши тянули СПС в Думу, и как Чубайс рассылал письма потребителям РАО ЕЭС, и как тарифы на электричество временно по высочайшему дозволению были заморожены, а все равно поражение. И вот уже осколки СПС, забыв о своих воззрениях, тусуются с самыми мерзкими националистическими отбросами, пытаясь в них разглядеть ростки будущего. А лимоновцы об этом будущем теперь особо и не говорят, но стоит любому неленивому поискать предыдущие речи их вождя, и иллюзии рассеиваются моментально, 40‑е годы возвращаются вновь, теперь уже в своей поэтикошизофренической модификации.

Не устаю повторять: революция ничего не решает для народа в лучшую сторону, уж сколько раз мы это проходили. Народ, вовлеченный в братоубийственную войну, теряет свои лучшие качества и оказывается отброшенным назад.

Уличные бои выгодны только безнравственным политиканам, им не стыдно перед невинно убитыми, именно поэтому до сих пор не известны ни имена, ни точное количество погибших в 1993 году.

Пытаемся стыдливо забыть об этом позоре.

А надо бы помнить и понимать, что демократия – категория политической культуры, дискуссии и уважения к закону, критика важна, но должна быть конструктивной и позитивной. А закон уважают лишь тот, который защищает священное право частной собственности и гражданские права всех, а не только политически близких, да и закон обязателен для всех и не может нарушаться в целях политической целесообразности. Азбука, никогда не применяемая в России. Казалось в 1991 году, что вот теперь‑то все пойдет по‑другому, народ и правители будут равны перед законом. Не вышло, вместо одной партийной элиты придумали иную – чиновничью, тем самым низведя народный порыв 1991 года к элементарному дворцовому перевороту.

Нет в российской политике уважения к человеку. Все публичные деятели считают себя вправе распоряжаться человеческими жизнями и забывают о том, что качество объединения любой системы определяется наименее качественным ее элементом. Или, объясняя попроще, ложка дерьма превращает бочонок меда в дерьмо. Так и в объединительном процессе с политическими вурдалаками лицо образовавшегося союза и его поступки будут звериными.

КАК Я НЕ СТАЛ ОЛИГАРХОМ

Наш завод находился на Пятницкой улице, от Кремля по прямой совсем близко, обстановка политическая нас не очень‑то и волновала, так как все обсуждения и заседания ни в коей мере не сказывались на улучшении жизни.

Заваруха у Белого дома носила локальный характер и порождала море анекдотов и хихиканья. Но у нас была работа, и мир политики был бесконечно далек и непривлекателен. Так что мы обратили внимание на происходящее, только когда стали раздаваться выстрелы, а все предыдущие дни мы продолжали свое дело. Не потому, что нас не волновали судьбы демократии, просто после ГКЧП жизнь верхушки и народа оказалась совершенно не связанной между собой. Мы работали, они болтали и тащили, так что все происходящее в мире высокой политики никак нас не касалось и уж никакого доверия не вызывало.

А откуда у простого советского экономиста свой завод, спросите вы, и будете правы.

В 1990 году я познакомился с Колином Хэммондом. Дело было в Алабаме, я выступал на заседании ротари‑клуба, рассказывал о России. Мы тогда были в моде, и считалось хорошим тоном изредка послушать о далекой стране, перспективной и подающей надежды. Надо отметить, что представление о нашей стране что тогда, что сейчас имело мало общего с реалиями, но практичный американский ум срезал углы и делал далеко идущие бизнес‑выводы.

Году в 1992‑м я был случайным свидетелем телефонного разговора в американском торговом представительстве между неким абонентом из Техаса и сотрудником торгпредства. Некий Билл из очередной газетной статьи о жизни в России узнал, что водка стоит сущие центы, и требовал выслать ему пару ящиков на пробу.

Колин не был настолько примитивен, будучи англичанином, он блистал интеллектом, для многих американцев британский акцент воспринимается как свидетельство академического образования, что не всегда соответствует действительности.

Г‑н Хэммонд занимался производством и продажей дискотечного оборудования и был уверен, что низкие цены на комплектующие и рабочую силу окупят все возможные риски.

После предварительной разведки боем – двухнедельной поездки в Москву – мы убедились, что попробовать можно, но где искать помещения для производства и людей, было не ясно.

Мой двоюродный брат Андрей работал начальником экспериментального производства какого‑то академического института, и я обратился к нему за помощью. Он в свою очередь позвонил своим друзьям, заработало сарафанное радио, и потекли предложения, от которых у английского американца потемнело в глазах. Он не мог понять, почему нельзя просто позвонить в агентство по трудоустройству и найти людей, обратиться к риелторам и снять офисные и производственные помещения.

Узнав, что такого просто‑напросто не существует, Колин высказал кардинальное предложение – открыть свое, так как его бывшая жена в Штатах на паях с ним владеет таким агентством, а значит, некие знания и необходимый программный продукт имеется.

Сказано – сделано. В Ханствилле, где‑то у него на складе, пылились коробки с промоматериалом, изготовленным для открытия диско‑клуба с довольно сложным для русского уха призывом: do it with pizzaz… Что можно перевести как «сделай с шиком». Очки были ну совсем черные, а надпись ну очень яркая – по степени их воздействия на наших сограждан они не уступали эффекту бус на торговой сессии с аборигенами.

Привезенные багажом на самолете тогда еще летавшей компании «ПАНАМ», они были отданы оптом по цене, достаточной для оплаты в газете «Московский комсомолец» однократного объявления о том, что американское агентство по трудоустройству проводит собеседования с кандидатами. Не уверен, что тогда мы имели хоть малейшее представление о том, во что влезаем. Идея была простая. Снять офис и провести собеседования с приславшими письма, составить их анкеты и попытаться предложить кандидатов иностранным компаниям, не в особо большом количестве присутствовавшим на российском рынке. За составление анкет мы собирались брать плату, деньги были нужны, так что и компании в идеале тоже должны пользоваться нашими услугами не бесплатно.

Конкуренцию со стороны УПДК мы не воспринимали, так как не очень‑то много об этом и знали, да и кто из западников хотел работать с откровенно совковым наследием, а мы тут как тут – Колин со своим прекрасным британским произношением и американским паспортом, лично беседующий на разнообразных московских тусовках для иностранцев с главами представительств.

Для начала бизнеса не хватало малого – офиса и регистрации.

Первый офис мы сняли где‑то на ВДНХ и, помню, сидели среди цветочков, а компания и вовсе не была зарегистрирована, но это никого особо не волновало, и платили мы за аренду чуть ли не ежедневно, так как инфляция была мамане‑горюй, и тогда еще шутили: зайдя в троллейбус за одну цену, ты выходишь на следующей остановке уже за другую.

Мы с тревогой ждали выхода первого объявления размером с боковую грань спичечного коробка. На наше счастье, почта тогда еще хорошо работала.

Последовало более четырех тысяч ответов, и начался сумасшедший дом. Вечерами мы обзванивали людей и приглашали их на собеседования, а днем беседовали и брали деньги, причем, кроме денег, еще и обязательства – предоставить пять собеседований, а с кем, было еще не ясно.

На ВДНХ нам уже мало было места – звучит громко, честнее уточнить, что пятнадцати метров в павильоне на ВДНХ нам уже не хватало, и мы переехали в полуподвальное помещение на Пятницкой улице. До нас там располагалось какое‑то производство, дом был начала XX века, над нами жилые квартиры, и описать состояние помещения, используя нормативную лексику, невозможно.

Никакой офисной мебели в стране не было по определению, но за условные деньги пожарные из какой‑то гостиницы списали югославские стулья и доставили их к нам.

Как принимать людей в этом жутком месте, я не понимал, но люди шли, и никто никогда не жаловался на условия.

Денег приносили много – очень много, и уже через неделю мы смогли прикупить станочки, конечно тоже кем‑то почти бесплатно списанные, но в полном соответствии с действующим законодательством, и приступить к выполнению ряда операций в том же помещении.

Устроить советских граждан в иностранные компании было невозможно – никогда и ни при каких обстоятельствах. Вовсе не потому, что они оказались плохими специалистами, просто ни из кого из них нельзя было вытащить щипцами, что же они реально умеют делать. Самый распространенный ответ был таким: а вам кто нужен, да я все умею. Кроме этого, вид был у наших граждан и гражданок ну очень не западный, и я понял, что придется обучать искусству прохождения интервью. Мы собирали человек по тридцать, уже заполнивших наши анкеты, после чего разбивали весь жизненный и профессиональный опыт кандидатов на элементарные знания, умения и навыки, писали им резюме, понятные нашим западным заказчикам.

Обращать внимание приходилось на все, так как ежедневные интервью в компаниях давали пищу для остроумия. Что в первую очередь отличало наших сограждан, так это колоссальный пессимизм и неумение улыбаться. Объяснение, что улыбка отличается от ухмылки тем, что уголки губ одновременно устремляются вверх, вызывало понимание, и после некоторой практики это даже удавалось сделать. Боюсь обидеть современного читателя, но идея об эпиляции в ту пору была чуждой, и приходилось мягко формулировать некоторые расхождения с западным опытом и намекать на необходимость наличия гладких поверхностей для нижних конечностей, открытых взору.

Отдельной темой был английский язык – искренность наших сограждан вызывала восхищение. Так, во время интервью с г‑ном Коханом, искавшим сотрудников в «Кока‑колу», на предложение опробовать напиток милая дама заявила: «Да что вы, я эту гадость не пью!» Результат собеседования очевиден. По‑английски говорили многие, проблема состояла лишь в том, что не было понимания терминов, и никогда не было ясно, где именно откроется зияющая бездна некомпетентности. Бизнестермины мы знали, а вот о чем они…

Самым тяжелым был вопрос о зарплате. Ориентиров никаких, но хочется много.

Причем деловая жилка уже тогда пробивалась на поверхность. Помню, как пришел заполнять анкету юноша‑программист и запросил нереальные по тем временам деньги – тысяч сто долларов в год. На мой вежливый вопрос, а, собственно, почему именно столько, он искренне ответил: «Знаете, я слышал, что в Америке евреи и программисты очень хорошо получают, а я такой и есть». Гражданин в конечном итоге уехал на ПМЖ, о чем мы узнали от его приятеля, которому он недорого продал свою анкету, польза от такого действия была нулевой.

Росли и развивались мы сумасшедшими темпами, как агентство, так и производство.

Связи моего брата позволяли выпускать ряд деталей на стороне, часть заводов еще работала и выдавала изделия с очень приличным качеством. Оплата была всегда сдельной, но странной – от одной до пяти деталей можно было изготовить за пузырь водки, но если заказывали партию, то цена становилась сумасшедшей, ибо, значит, заказчику ну очень надо, и после получаса мата приходили к консенсусу (словечко, оставшееся в наследство от Горби).

Ребята‑конструкторы, которых возглавлял отец российского света Костя Пузиков и пришедшие под его начало Серега Аникин и Леша Кривошеенко, творили чудеса, и наши фонарики хорошо продавались.

Деньги приходили и тут же направлялись на развитие. Бухгалтеры смотрели на меня с ненавистью и искали потерявшийся рубль, на который никак не хотел сходиться баланс, а на мое предложение заплатить его из моих карманных денег нехорошо огрызались. Мы жили в условиях дикого рынка, а у них по‑прежнему правил советский бухучет, гениальное изобретение социализма, направленное исключительно на удовлетворение нужд проверяющих организаций и не дающее хозяевам компаний никакого представления о реальном положении дел. Двойные бухгалтерии были у всех не только для сокрытия доходов, но и для оперативного управления, забавно, что этот анахронизм существует и сейчас.

Налоговые службы были, и общение с ними не предвещало ничего хорошего, поэтому фирмы жили до первой проверки, а потом тихо исчезали, деньги ценились наличные, безнал умирал из‑за инфляции с такой скоростью, что выполнял скорее номинальную функцию. Взятки давать надо было всем по кругу, начиная от арендодателей и заканчивая любым мурлом с корочками, но размер их был крошечным.

Сотовые телефоны считались атрибутикой бандита или иностранца, весили как хорошая гантеля, размером с чемоданчик, стоили десяточку в долларах, были от фирмы «Нокиа», компания‑оператор МСС. Разговор по ним развивал голосовые связки, так как не слышно было ничего.

Все, что относилось к корпоративному праву, было в полном отрыве от практики, и любое столкновение с властью оставляло брезгливое воспоминание. Мы жили в параллельных мирах. Росли быстро, но без использования кредитных денег, так как получить их было невозможно да и негде. Новости воспринимались с иронией.

Политическое противостояние проходило по линии – коммунист или нет. Демократами были все, кто не коммунисты, но что такое демократия, не знали, хотя нутром чувствовали, что это антисоциализм. Как стало ясно позже, ответ неправильный.

Дискуссии не велись, поскольку их и на экране было сколько хочешь, причем лица дискутирующих не вызывали доверия, так как все разговоры приводили только к ухудшению жизни.

Есть было настолько нечего, что приходилось организовывать питание и продовольственные пайки для сотрудников. Через знакомого я закупал для всех ящики огурцов, помидоров, теплый хлеб и символ того времени – куры гриль.

Складирование даже на несколько часов всего этого добра в полуподвальном помещении приводило к мощным крысиным атакам, которые мы отбивали как могли, хотя довольно часто побеждали животные, и покусанные огурцы доставались помойке, где тут же оприходовались бомжами.

Крысы в центре Москвы были повсюду, перебегали дорогу наравне с пешеходами, и дамы даже стали к ним привыкать, а газеты пестрели жуткими рассказами о метровых мутантах, питающихся бомжами в московских подземельях.

Замоскворечье выглядело трущобами Петербурга Достоевского, все постепенно ветшало, а мы продолжали работать и верить, что все будет хорошо. Наши рубли не волновали, а вот доллары открывали невероятные возможности. Их было мало, и они были желанны. Но за ними охотились бандиты.

Иногда я себя ощущал наивным чукотским юношей, когда вокруг проскакивали партии дорогих машин, фуры, забитые электроникой и дорогой мебелью, но в магазинах они не всплывали. Кому они доставались, знали все.

На вопрос моего американского партнера, а почему мы этим не занимаемся и кто потребители, я не мог дать убедительного ответа.

Точнее, мог, но ему пришлось бы выслушать занудную лекцию о вреде коррупции, а эти иностранцы прямо как дети. Они не способны понять, что не может наш человек заниматься гражданами, пока не прикроет свою голую задницу и своих близких. С подобной психологией я сталкивался много раз. А однажды чуть сам не стал членом правительства. Случилось это благодаря моему знакомству с академиком Станиславом Шаталиным.

На заводе работал водителем Валерий Корнеев, мастер золотые руки, который пососедски помогал побороть разнообразные автомобильные болезни японскому «коню» Дмитрия Рыжкова – замечательного хоккейного журналиста. Дмитрий дружил с академиком, сошлись они на спартаковской теме и могли обсуждать игру любимой команды часами. Как‑то раз меня пригласили на эти посиделки в квартиру Шаталина на набережной. Станислав был уже очень болен, дышал тяжело, одним легким, но спорил мастерски и очень эмоционально. Постепенно от спорта мы перешли к работе, и я рассказал о своем заводе и агентстве. Учитывая мой опыт работы и проживания в Штатах, мне казалось, что изменения в стране возможны только благодаря активному развитию малого и среднего бизнеса, как залога постепенного роста среднего класса – естественной социальной опоры демократии. Поскольку я был знаком с государственными и частными программами по поддержке такого рода начинаний, то Шаталин загорелся идеей создать нечто подобное и у нас. Идея была абсолютно тривиальной – упрощенные регистрация, бухучет, налогообложение, доступный небольшой стартовый капитал, конечно, все это коррелировалось с типом деятельности, оборотом и числом работающих.

Надо отметить, что в это время именем Стаса пользовались многие его ученики, что не вызывало у него никакой радости, но он был слишком слаб уже физически, чтобы с этим бороться. Стае взял тайм‑аут, а потом вышел на связь, и по его рекомендации я встречался с рядом видных тогда государственных деятелей. После того как я подробно растолковал, что именно я имею в виду, мне сказали, что все это здорово и можно попробовать и на российском и на московском уровне, но надо спешить, поскольку подобного рода идеи высказываются другими людьми, а под такую благотворную идею можно взять и особнячок в центре Москвы и выбить автомобильный парк, ну и конечно, освоить пару международных грантов, добиться необходимого финансирования – непосредственно о помощи малому и среднему бизнесу мой советчик не упоминал.

После беседы я поехал к Стасу и поблагодарил его, но отказался от всякого дальнейшего продолжения общения с его контактами.

Ощущение гадливости не покидало меня пару недель, и я понял, что работать вместе с чиновниками – это как бороться со свиньями: через пару минут уже не разберут, где ты, а где хрюшки.

Идея решить свои проблемы за счет государства меня не привлекала, может быть, потому, что предел материальных мечтаний советского человека того времени для меня уже был реальностью.

ЛИХОЛЕТЬЕ АФЕРИСТОВ

У меня была иномарка. И это придавало мне нереальный статус. Но и воспринималось это как само собой разумеющееся. Я гордился и любил своего старенького здоровущего американца за стать, надежность и совместно пережитые приключения.

«Шевроле себербан», привезенный через Англию, забитый разнообразным добром, пролетел через Европу и остановился на границе между Польшей и Россией. Здесь меня ждали друзья друзей, и вся растаможка обошлась в банку гусиного паштета.

Время было лихое, и на трассе постреливали, поэтому ехали мы быстро, что приводило к ужасающему расходу топлива. Бензина было просто так не достать, но магический паштет вызывал желание делиться талонами на заправку даже жестокосердных белорусских гаишников, так что в Москву мы въехали победителями и пару лет пугали всех алабамскими номерными знаками.

Именно эта машина позировала на Красной площади иностранным корреспондентам, когда они описывали полную приключений московскую жизнь моего партнера Колина, и эта фотография потом обошла многие издания на юге Штатов и спустя пару лет помогла мне не проиграть судебное дело в Штатах, которое мой тогда уже бывший партнер возбудил против меня. Довольно обычное завершение многих совместных начинаний того времени, но это случится гораздо позже, а пока я мчался по беспробочной Москве в здоровом агрегате и радовался жизни, и меня не смущали даже кое‑какие юридические тонкости. Дело в том, что на машину документов не было – совсем, – поэтому я поехал в Шереметьево и взял таможенную декларацию, на обратной стороне которой вписал временный ввоз – автомобиль «шевроле себербан» и его вин, мой приятель‑таможенник влепил штемпель, и год я катался как король.

Лишь через пару лет пришлось давать нереальные деньги, чтобы легализовать этого крокодила, хотя сильно сомневаюсь, что хоть что‑то из этой суммы ушло таможенным органам, но к этой метаморфозе я уже отношения не имел.

Машин в Москве было немало, но вот новые у рядовых граждан, даже с бандитской внешностью, не появлялись. Убитые «немцы» и «японцы» находили своих счастливых новых хозяев, братки еще не обнаружили «паджеры» и раскатывали на «патролах» с лебедками, но новые машины были только у чиновников. Ну и конечно, у красных директоров и новых хозяев жизни.

Значимость иномарки была таковой, что практически никого не удивляло, когда на полученные всеми правдами и неправдами кредиты в первую очередь покупался «мерин» для директора завода. Надо было видеть изумленные глаза иностранных партнеров, когда они понимали, что кредитные деньги расходуются отнюдь не на производственные нужды. Тогда гремела слава Тарасова и Борового, магическое слово «биржа», казалось, может все, и торговля воздухом была прибыльным делом. Запас советской наивности и глупости был феноменален, а умение околпачить своих сограждан считалось предпринимательской смекалкой.

Сейчас уже и вспомнить тяжело, как переживал народ, когда одна за другой стали лопаться дутые пирамиды. «Тибет», МММ, «Хопер‑Инвест», «Властелина», торговый дом «Селенга». Слова‑то какие появились. Селенга – что это такое, до сих пор не знаю. Лишенный здравого смысла, но привыкший безоговорочно верить рекламе, народ понес деньги тоннами. Обманщики уже не знали, куда их девать, и грузили «КамАЗами». Угар был такой, что казалось, еще чуть‑чуть и Америке конец.

Раздавим ее своими предпринимательскими талантами. Откуда‑то появилось мнение, что американцы как дети, их надо всему учить. И вот уже братья Стерлиговы отправляются покорять Америку, уверенные, что их биржа на нашу не тянет, а хитроумные Мавроди запустили схему МММ в ряде стран, чуть ли не Латинской Америки.

Итог закономерен. Мавроди – срок. Стерлиговы – гробовая контора. Хозяйка «Властелины» госпожа Соловьева‑срок…

Именно тогда стало ясно, что даже высокообразованные наши граждане ничего не понимают в экономике и инвестициях. (Ловятся на письма, широко известные всем обитателям пионерских лагерей: это письмо счастья, напиши и разошли десять таких же, и тебе дико попрет, а если нет, то тебя покарает злая икота.) При этом попадают и народные любимцы, правда, не все теряют деньги, некоторые их на этих схемах и зарабатывают, и еще долго тени «Чары» будут преследовать Александра Стальевича Волошина.

Бесспорно, что мошенники, аферисты и спекулянты в это лихое время развернулись до невозможности.

Какие только схемы не проходили. Один мой приятель нашел в Италии чулки и колготы на вес, без упаковки, какой‑то абсолютно неизвестной фирмы. Загрузив грузовик, он привез это безобразие в Москву и нанял студентов, которые денно и нощно раскладывали этот дефицитнейший товар того времени в упаковку, конечно тоже привезенную из Италии.

Платил упаковщикам и продавцам на рынке не деньгами, а товаром, и все были счастливы. Реализовав машину, он смог купить две трехкомнатные квартиры.

А вот с производством были проблемы.

Мы производили дискотечное оборудование, казалось, что в России есть все условия для этого бизнеса. Замечательные инженеры, высококвалифицированные рабочие, оборудование, ну и конечно комплектующие, шаговые двигатели, линзы, дихроичные фильтры, метизы, холоднокатаный лист – не буду мучить дальнейшими подробностями.

Все оказалось несколько сложнее.

Выяснилось, что в России все было, но качество не соответствовало никаким западным стандартам.

Костя Пузиков придумал световой прибор, который задал моду всей индустрии на десятилетие. Мы показали его на международной выставке, и наш маленький дискотечный мир сошел с ума, к нам пришли разные западные и восточные люди с одной просьбой – дайте. Заказов было столько, что я испытал чувство колоссальной гордости за наших замечательных ребят. Когда в Америке на стенде нашего, к тому моменту эксклюзивного дилера заработало штук тридцать наших приборов, красота былатакая, что все остальные стенды пустели.

Все мои ребята стали носить майки с надписью: «Мы русские и этим гордимся». Я ощущал небывалый прилив энергии, все‑таки не только автоматы и водку да сырье с девками можно из России продавать, но и собственную придумку. Заказы шли, американцы открывали безотзывные аккредитивы, и я объяснил российским банкам, что это такое, впрочем, они все равно в этом ничего не понимали. Денег на производство предлагали под такой процент и на такой срок, что их не взял бы даже Аль Капоне для финансирования бутлегерской деятельности.

Мы работали в две смены. Крутились как белки в колесе. Брали новые помещения, станки и людей, договаривались со смежниками и решали проблемы, о которых ранее и не догадывались. В России не было производства тары, да еще с правильным накатом названий, не было упаковочного материала, порошковой покраски, список можно продолжать до бесконечности. И мы находили ответы.

Мы отправляли контейнерами и были счастливы, нас не пугали проблемы, а раззадоривали, пока не пришло сообщение из Америки, что семьдесят процентов приборов выходят из строя из‑за проблем с зеленоградскими шаговыми двигателями.

Все хохмочки про феноменальное качество советских комплектующих для военной промышленности оказались чушью. Качество описывалось одним словом – отстой.

Мы нашли поставщика на Тайване, надежного, с хорошим качеством и ценой, процентов на сорок дешевле, учитывая доставку.

В конечном итоге, перебрав немалое количество военных предприятий, поняли, что проще работать с иностранными партнерами.

Я был уверен, что мы на правильном пути, ребята хорошо зарабатывали, мы показывали наши изделия на десяти основных мировых выставках ежегодно и уже привыкли к перелетам и гостиницам, конкурировать с западниками нам нравилось.

Бандитов мы не боялись, с СЭС научились разговаривать, пожарным вовремя помогали проводить их спартакиады, но мы не учли, что, продавая товар за границу, мы посягнули на святое. Ведь теперь уже не я государству, а оно мне было должно вернуть НДС.

И к нам пришла инспекция. Меня это не испугало, а скорее развеселило, однако смеялся я недолго. Приговор был таким, что правительство Нидерландов поспешило бы объявить себя банкротом. Я не торопился. Налоговые граждане не дружили с арифметикой, ничего не понимали в структурах затрат и пытались найти нарушения там, где их не было.

Будучи кандидатом экономических наук, я наивно полагал, что наша позиция, довольно логично изложенная, будет услышана. Я ошибся. Сборище тупых уродов, нашедших счеты, сделало бы меньше ошибок, чем эти высокообрпзованные господа‑инспекторы, и поняли бы наши доводы скорее.

Через полгода войны я понял, что мне все равно ничего не дадут сделать, я для чиновника враг, и страшный, меня надо давить, и работать в России я не должен.

Бизнес – это зло. Не буду врать, я при желании не мог платить налоги, хотя мы очень старались, но выяснить, в этот раз мы без штрафа или нет, можно было только побывав у инспектора, поскольку он сам трактовал закон да служебные инструкции, как ему бес в уши надул.

Еще и аренда стала расти безо всякой причины, как сумасшедшая, да и вся прочая камарилья зачастила за деньгами, и я понял – все, двадцать процентов своего времени я занимаюсь бизнесом, а все остальное время отбиваюсь от наездов. Мое терпение лопнуло, и я перенес производство в Филиппины, где за стоимость годовой аренды я построил цех такого же размера, как в Москве. Так как мы взяли в аренду землю на 25 лет в промышленной зоне, то государство нам предоставило льготы по налогам, которые к тому же были чрезвычайно прозрачны и просты. Банки мечтали нам дать дешевые деньги в кредит, никаких мздоимцев, бандитов, чиновников и прочей шушеры никогда у нас не появлялось, и, несмотря на аренду домов для российских сотрудников, закупку обрудования, перелеты и все прочее, нам удалось сразу понизить отпускную цену на наши изделия на тридцать процентов. И тут я загрустил. Родному государству мы, скромные производственники, поставляющие изделия за границу, не нужны. Вся болтология Чубайса, Гайдара, Хакамады, Коха показала только одно – мы им не нужны, они про нас ничего не знают, но в России работать вбелую не выгодно. Надо брать левые фирмы и через год их банкротить, а потом открывать следующую, и так до бесконечности. А все разговоры с теми, кто у власти, напрасны.

Чиновники и бандиты оказались едины – они умели делить и отнимать, а меня мама учила, что мужчина должен приумножать и созидать.

Государство нам ясно тогда показало, что мы им не нужны, мы им не интересны, но и мы сделали правильный вывод, что наши чувства взаимны и от них ничего, кроме гадостей и проблем, не придет. С этого момента я понял, что миф о России как о великой производящей стране скоро рухнет, и останется лишь горькая правда о нефтяной вышке и присосавшихся чиновниках, и все другие виды активности только будут обслуживать сырьевые деньги, а производить станут в Азии. Мы тем самым потеряем квалифицированных рабочих, так как стране нужны торговцы и официанты, а не слесари и токари. А кого обслуживать – уже было.

ВАУЧЕР – ПОРОЖДЕНИЕ ЧУБАЙСА

После победы Ельцина над Горбачевым имена тех, кому было хорошо, имели широкую известность, но почему‑то их круг ограничивался чиновниками и вмиг обретшими статус кооператоров вчерашними фарцовщиками, которые теперь воспринимались как идеологические бойцы с режимом.

Политическое бурление депутатов Верховного Совета и чиновников было фантастическим. Каждый сам себе партия – причем единственная и истинно демократическая. Точка зрения есть у всех, причем на троих таких точек зрения будет пять и каждый будет с ними не согласен. Формируются коалиции и политические союзы, разрабатываются схемы их деятельности. А вот жизнь обывателей быстро становилась хуже, и это проявлялось во всем: и в сумасшедшем росте цен, и в никчемности денег, подделывать которые не имело смысла, так как не угадаешь, какой будет дизайн через неделю и сколько нулей придется допечатывать; есть было нечего, покупать нечего, смотреть нечего, а крики о коррупции становились все громче. Появились знаменитые чемоданы с компроматом Руцкого – и звенящие от внутреннего праведного гнева голоса тогда еще молоденьких Андрея Макарова и адвоката Якубовского, нашедших очень вовремя таинственные счета самого усатого генерала. При этом как в чемоданах вицепрезидента ничего не оказалось, так и находочка адвокатов оказалась с душком, да и смешно это все сейчас вспоминать. Показанные по телевизору факсимильные сообщения, неясно откуда и о чем, но благодаря пояснениям изобличающие всех и вся.

Сама идея хранения денег за границей казалась тогда преступной и аморальной.

Хотя по здравом рассуждении ничего в этом зазорного нет. Преступным может быть путь получения денег, но где их хранить, уже личное дело каждого. Ха. Конечно, такой подход неприемлем для нас, в массовом сознании советского человека наличие денег – уже преступление, а нахождение их вне страны однозначно изобличает в их хозяине врага. Ведь если у кого‑то где‑то что‑то есть, то он когда‑то туда‑то и постарается дернуть. Стилистика песни из телесериала «Следствие ведут знатоки».

Вся страна быстро переходила к капитализму, в обиход вошло страшное слово – ВАУЧЕР. Думаю, что многие считали это фамилией. Странные заявления тогда еще молоденького, но уже очень уверенного в себе и абсолютно рыжего Анатолия Чубайса о немыслимых благах, которые этот клочок бумаги несет: две машины «Волга» – так это уж точно. Главное, что поражало в Чубайсе тех времен, это нежелание прислушиваться к чьему‑либо мнению и убеждение, что темп оправдывает все. Прошли годы, а Анатолий Борисович не изменился – только пополнел.

Не принималось в расчет отсутствие традиции и понимания законов работы с ценными бумагами, да и непрописанность процедур.

Никаких идей о всей условности оценок стоимости объектов, о невозможности существования рыночной экономики без института частной собственности на землю и без законов, защищающих частную собственность как таковую, о необходимости развития судебной системы не принималось к рассмотрению.

Хотелось срочно создать класс собственников, как опору нового режима. Не вышло.

Граждане расставались с непонятной бумажкой легко и почти даром.

Яркая картина того времени: человек у метро ну с очень спившейся физией и плакатом‑сэндвичем на груди и спине – куплю ваучер. Анекдоты про походы бабушек к гинекологу с одним вопросом: «Милок, посмотри, я свой ваучер правильно вложила?» На таком фоне приближенные к Чубайсу, да и просто предприимчивые граждане обладали поистине неограниченными возможностями.

Заводы скупались предприимчивыми вчерашними фарцовщиками и родственниками госчиновников или их доверенными лицами, друзьями, знакомыми, довольно часто и вчерашними красными директорами. Характер приобретения был скорее спекулятивным, так как новые собственники имели очень отдаленное представление об управлении, но замечательно разбирались в спекуляции, и сохранить производство удавалось лишь в том случае, если вчерашний директор становился сегодняшним капиталистомхозяином.

Работавшие на предприятиях люди не становились собственниками, а позже их же и обвиняли в непонимании собственных возможностей, предоставленных им демократами первой волны. Хотя это ограбление было лишь детским лепетом по сравнению с аферой под названием «залоговые аукционы».

Матвей Ганапольский в каком‑то из эфиров на радио обвинял звонивших в том, что они не смогли грамотно распорядиться своими ваучерами, по сути являющимися частью богатого наследия, нажитого предыдущим поколением. Довольно странно было требовать деловой жилки от людей, воспитанных в иной шкале ценностей, итог был очевиден. Именно ваучерная приватизация закрепила имущественное неравенство, что вкупе с резким обесцениванием вкладов и отсутствием индексации пенсий и зарплат бюджетников выбросило миллионы россиян за черту бедности.

Я ни в коей мере не обвиняю ни Чубайса, ни Гайдара в алчности. Они люди идеи, законченные большевики, уверовавшие в монопольное обладание истиной. Конечно, им были чужды любые иные взгляды на развитие России, так как они противоречили политической доктрине, базирующейся не на демократических ценностях, а на личной преданности Ельцину и ненависти к советскому прошлому.

О программе «500 дней», направленной на рост малого и среднего бизнеса, даже и не вспоминалось, так как она не решала главного вопроса – вопроса о власти. И Явлинский уж точно не входил в ельцинскую команду, в первую очередь из‑за межличностных отношений. Григорий Алексеевич никогда не был готов присягать на личную верность человеку, если, конечно, это не он сам, то есть ожидать от него командной игры не приходилось.

Все происходившее в лихие годы подчинялось только интересам политической клановой войны. Под прикрытием риторики о демократических ценностях молодые и агрессивные люди, при этом совершенно не знающие реалий предпринимательской деятельности, искали классово близких единомышленников, в чьи руки должны были перейти экономические рычаги. Корень зла для них таился в красных директорах, и если их уничтожить как клан, раздав собственность молодым, агрессивным, а главное, идеологически близким, то все наладиться само по себе. Как это всегда и происходило в России, закон лишь мешался на пути человеческих отношений. Да и какой закон – старый, советский, неприменим, нового еще нет, да и быть не может.

Описать новые правила игры занимает время, и нелегко их провести, так как депутаты Верховного Совета уж слишком различались по взглядам, а убеждать никто никого не хотел, все демократические дискуссии не поспевали за экономическими решениями. Молодой теоретик Гайдар бился с собственным непониманием банковского и хозяйственного устройства страны и пытался отпускать цены, что моментально приводило к обнищанию и без того небогатого населения.

Впервые с Гайдаром я столкнулся во время обучения в аспирантуре ИМЭМО АН СССР – году в 1988‑м. Мне надо было напечатать статью (публикации были необходимым условием для диссертации), и каким‑то образом я вышел на заместителя главного редактора журнала «Коммунист» – им‑то и оказался Егор Тимурович. Хотелось бы отметить, что тогда он не был замечен в вольнодумстве, в чем я его и не обвиняю, так как и сам был молодым кандидатом в члены партии и искренне верил, что возможно очеловечивание социалистической модели. Узнав о его назначении, я был искренне удивлен, да вся команда меня не порадовала. Объясню почему. Ни Гайдар, ни Чубайс, ни Сергей Глазьев, которого я помнил еще по «круглым столам» в ИМЭМО АН СССР, куда он, молодой доктор экономических наук, захаживал, – не обладали никаким реальным опытом зарабатывания денег. В отличие от того же Геракла – Виктора Геращенко, – блестящего банкира с гигантским опытом управления коммерческими банками в реальной конкурентной среде, как западной (в бытность его работы в Лондоне), так и восточной (Сингапур), молодые гении были прекраснодушными теоретиками. Причем они как в социалистической, так и в капиталистической системе хозяйствования не заработали ни рубля, только получали в виде зарплат, не начали ни одного дела, да и не управляли сколько‑нибудь значимыми народно‑хозяйственными объектами. Конечно, их манера общения с мастодонтами – управленцами советской школы ничего, кроме усмешки последних, не вызывала, что порождало и глубочайший личностный конфликт, усугубляющий идеологические разногласия.

Вряд ли молодые вчерашние теоретики понимали, как адаптировать свое видение западного опыта к переходному периоду.

Необходимо также учитывать и отсутствие стабильной политической власти, в конечном итоге – действовали как могли, а могли плохо. По прошествии времени легко обвинять тех, кто хоть что‑то делал, – так что во многом прав Чубайс, свысока поясняющий всему населению страны, как именно они должны трактовать последние двадцать лет. Только вот есть одна нестыковочка. Команда младореформаторов делала все возможное, чтобы ни у кого другого не было никаких шансов не только опробовать, но даже и обсудить иные предложения. Причем для этого использовался весь арсенал средств – от административных до журналистских. И конечно, апофеозом карьеры Анатолия Борисовича стали выборы 1996 года. Вот уже когда маски были сорваны, и большевистское нутро вырвалось наружу. Возглавив Администрацию президента, Чубайс первым делом Разобрался со свободой слова.

«КОЛЕСИКИ И ВИНТИКИ»

Когда в начале третьего тысячелетия стало общим местом утверждение, что в России нет свободы слова, то я окончательно перестал понимать, что же именно имеют в виду, когда же эта свобода слова была.

На вторых президентских выборах за президента Путина проголосовало более семидесяти процентов избирателей, таким образом, даже если допустить нарушение прав оппозиции на освещение своей позиции в электронных средствах массовой информации, то около тридцати процентов избирателей пострадали.

Для демократических западных государств это печальные цифры. А для нас? В общественном сознании закрепилось мнение, что расцвет демократических СМИ пришелся на избирательную кампанию 1996 года. Напомню, тогда голоса разделились почти поровну, только вот оппонента Ельцина увидеть по телевизору было непросто, вся электронная журналистика воевала на стороне демократа. Таким образом, несложно посчитать по предложенной выше методе, что пятьдесят процентов избирателей были поражены в своих правах на получение информации. За десять лет ситуация, получается, улучшилась.

Не совсем так, в анализе упущен ряд существенных моментов, и самый важный – это неправомерность даже использовать термин «демократические» и «свободные», когда речь идет о выборах в России, ибо не могут быть выборы таковыми, а страна и люди – нет.

Хотелось бы напомнить всем критикам 1996 год. Вот уж когда в ход было брошено все – от прямой фальсификации (признанной судом по ряду избирательных округов по искам КПРФ) до полного зажима конкурентов в СМИ. Отец нынешней демократии Чубайс проявил себя в полном блеске идеологического менеджмента. До начала избирательной кампании в обществе не было единой точки зрения ни на что, кроме никчемности Ельцина как президента – рейтинг главы государства находился в пределах статистической ошибки, и то казался завышенным. Необходимы были новые методы оживления политического трупа, и ими оказались традиционные рецепты.

Удалось найти классово близких предпринимателей – банкиров, которым за их финансовую помощь на выборах пообещали страну на разграбление, и слово сдержали – залоговые аукционы тому яркое свидетельство. Народ надо было припугнуть коммунистической угрозой, реставрацией прошлого и довольно жестко прозомбировать, объяснив, что именно от него требуется на выборах. Для достижения результата нужны свои, а не просто управляемые средства массовой информации. И вот уже основные каналы достаются практически даром и уж точно безо всяких реальных конкурсов классово близким и приближенным ко двору Гусинскому и Березовскому, по‑разному талантливым, но в равной степени беспринципным гражданам, всегда знавшим, что мера успеха зависит от степени близости к государственному чиновнику. Телевидение, которое после этого воцарилось, нельзя назвать демократическим, можно каким угодно другим: талантливым, профессиональным, политическим, новостным, но вот только необъективным и не демократическим. Однако и этого показалось мало – доверяй, но проверяй. Чтобы не было никаких иллюзий, глава Администрации президента, господин Чубайс, светоч российской демократии, возобновляет советскую практику бесед в Кремле с руководителями печатных изданий.

Журналистов приручали как могли, а могли хорошо, и вот уже появляются гигантские зарплаты, ни в коей мере не соотносящиеся с рекламными поступлениями, да и не только зарплаты, и условия жизни особо приближенных теперь уже мало отличаются от тех, что были привычны членам ЦК эпохи застоя, конечно, с поправками на время. Перепадает всем, кто имеет хоть какое‑то отношение к телевидению. Так, за доброе слово телекритика не жалко и белых «Жигулей», не много, конечно, но по Сеньке и шапка. Поселок НТВ в Чигасове, по Рублевке, яркий пример всей сложности бытия современного российского журналиста, примерно такие же поселения есть у большинства олигархических структур. Мне они напоминают поселки белых колонизаторов в диких странах, по прихотливой вола судеб богатых природными ресурсами. За стенами – жуть, беззаконие, нищета, а на территории воспроизводится привычная жизнь метрополии, в нашем случае – страны, где бы им хотелось оказаться. Чигасово было и остается таким маленьким кибуцем, под сильным английским влиянием, коммунистические уши проглядывают в архитектуре и увлечении красным кирпичом в отделке, но вот газоны, замечательный корт и обозримость соседних участков придают легкий британский оттенок. Конечно, сейчас это уже выглядит комично.

Не менее смешным для понимающих выглядели разоблачительные сюжеты, уже сверстанные под следующие выборы, когда народный обличитель клеймил политического врага, снимая его виллу на юге Европы, правда забыв уточнить, что камеры установлены на его собственном участке, находящемся в том же поселке.

Забавно, что сами вершители телевизионных судеб никогда не питали иллюзий и относились к своим каналам как средству зарабатывания денег. Очевидно, что именно благодаря коммерческим войнам доверие к телевидению стало падать.

И если история с борьбой за «Связьинвест», когда интересы Гусинского и Березовского сошлись в одной точке, широко известна и по праву может считаться первой круп ной информационной междоусобной войной, то ряд эпизо дов не получил широкой огласки.

Году в 1998‑м в офисе известного московского девелопера Шалвы Чигиринского зазвонил телефон, и испуганная секретарша доложила, что звонит сам Гусинский.

После недолгого телефонного общения состоялась и личная встреча. Гусинский долго ходил вокруг да около, рассказывая о заоблачности своих политических связей и необходимости всем классово близким объединиться под его знаменами для обеспечения полной победы над противниками, представляющими другую половину бизнес‑сообщества. Речь шла и о том, как тяжело содержать этих журналистов и как важно их вовремя подкармливать, так что хорошо бы было чуть‑чуть помогать финансово, как это и делают многие.

Чигиринский слушал, но он прошел долгую школу общения еще и с советской властью, поскольку вырос из торговцев антиквариатом, поэтому навстречу не шел и внимательно ждал развития событий.

После пафосной речи о своем положении в структурах власти Гусинский сделал небольшую паузу и достал кассету:

– Вот, тут на рынке предлагали один материал, и я решил купить, сам понимаешь, не дай бог попадет в руки не тем людям, может быть жуткий скандал, ты ведь, Шалва, сам должен понимать, что время такое, я должен кой‑кому заплатить, ну и своим бросить кость, чтобы молчали.

Гусинский сделал паузу, но Чигиринский молчал.

– Всего‑то двадцать миллионов заплати, вот другие ребята платят, для тебя ведь это небольшие деньги.

Дальнейшая беседа не описывается в рамках нормативной лексики, но суть ее сводилась к немедленному нанесению тяжких телесных повреждений медиамагнату прямо у него на рабочем месте, со скоростью, не оставляющей охране шансов вмешаться.

В словах Чигиринского была такая убежденность, что она возымела свое действие, и господин Гусинский решил: материал не представляет интереса для широкой общественности. Я задал вопрос, а что было на этой кассете, ответа не последовало. Но думаю, довольно велики были шансы того, что и кассета‑то была пустой. Действие происходило в то время, когда многие олигархи скупали на корню издания и журналистов, введя в обиход понятие блоков: за регулярную мзду о компании или человеке в СМИ не появлялось никаких негативных материалов.

Понимать намеки от владельцев изданий и любить действующую власть было и остается выгодным, ведь ничто так быстро не исчезает, как телевизионная узнаваемость, и вариантов немного – забвение или роскошь, а при сомнительных моральных устоях выбор был очевиден. Таким образом, журналистика становилась не только продажной иангажированной, но даже у основных ведущих исчезало всякое реальное представление и о жизни, и о своем месте в ней.

Для победы Ельцина в ход были пущены все известные методы. Позорную первую чеченскую войну и последовавший за ней предательский Хасавюртовский договор и то обратили себе на пользу. Придумали фигуру генерала Лебедя, как альтернативу для ностальгирующей по сильному правителю части избирателей, тем самым понизив рейтинг Зюганова, а впоследствии заставили генерала, оказавшегося слабым и управляемым Березовским, отдать свои голоса в пользу Ельцина и в результате не получить ничего. Лебедь – одна из многих ярких судеб, исковерканных приближением к Ельцину и Семье.

Сейчас даже забавно вспоминать, до каких только ухищрений не додумывались политтехнологи: и рок‑концерты, и танцующий Ельцин, в этот момент напоминающий дрессированного медведя, и прямо комсомольские агитбригады, и горящие глаза – все это круглосуточно шло в эфире. И не за бесплатно. До сих пор остается вопрос, а к кому именно несли деньги Лисовский с Естафьевым? Кстати, оба тогда работали на штаб Ельцина, а Естафьев так и потом остался в команде Чубайса.

Ответ очевиден – подрядчикам, выполнявшим важное государственное дело по обеспечению второго срока Ельцину как необходимого условия для окончательного ограбления страны, что почему‑то ими воспринималось как борьба за демократию.

При чем здесь демократия? Если рассматривать Зюганова как главного политического оппонента, то еще имеет смысл говорить об антикоммунистической направленности и риторике избирательной кампании и о созданных и заточенных под эту цель средствах массовой информации, но вот только демократия‑то тут при чем?

Один из самых популярных вопросов, который мне задают представители интеллигенции, звучит так: «Ну почему вы приглашаете в программу… – и дальше следует фамилия политика, который вызывает у них обоснованный и праведный гнев (конечно, среди лидеров – Жириновский, Митрофанов, Макашов) – …ведь этим самым вы им только поднимаете рейтинг». В этом утверждении кроется сразу несколько глубинных и, на мой взгляд, абсолютно порочных установок. Во‑первых, что показывать должны только классово близких, а не тех, кто находится в правовом поле. Поясню: как только будет объявлен Макашов вне закона – все, вопросов нет, я его не буду приглашать на передачи, да и у него будут проблемы выбраться из мест заключения для участия в них, но пока он является депутатом Государственной думы, то есть действующим политиком, то какое я имею право лишать его слова? Во‑вторых, большинство наших соотечественников уверены, что народ – тупое стадо и его можно убедить благодаря телевизору в чем угодно, поэтому ему надо показывать только то, что заставит его голосовать прогрессивно, то есть в соответствии с желаниями моих просвещенных собеседников.

Их точке зрения есть прямое подтверждение в современной российской истории – выборы 1996 года, когда тупое заучивание и скандирование ДА‑ДА‑НЕТ‑ДА подменило все. И сейчас большинство сограждан, участвовавших тогда в голосовании, помнят эту кричалку, но вряд ли скажут, на какие вопросы она отвечает.

Так и с представлением о демократии и свободной демократической прессе. Удалось вбить в головы, что демократия – это антикоммунизм и что когда бьют тебя, то это нарушение прав и недемократично, ну а если бьешь ты, то так и должно быть – в этом и проявляется законность.

В очередной раз вынужден сакцентировать внимание на простой мысли: в России всегда было и остается клановое сознание, которое превалирует над законом. Своим можно все, любая их подлость оправдана необходимостью борьбы, врагам нельзя ничего, что бы ни гласили законы. Кстати, хитроумные дельцы, захватившие власть над народными богатствами, сделали шаг, во многом повторив большевистский подход. Они легитимировали свои деяния, изменив законы и приняв новые, таким образом, что право, закон и механизмы, их воплощающие, стали защищать интересы не государства и не его граждан, а вполне конкретных людей и компаний.

Когда сейчас раздаются возгласы о том, что государство само виновато в появлении олигархов, то это немного неправда. Есть конкретные виновники, люди, осуществившие приход во власть Ельцина на второй срок, во многом реализовавшие лозунг: «Демократия в обмен на коррупцию». При этом, правда, демократии никто так и в глаза не видел.

Я не хочу мазать всех журналистов черной краской. Конечно, были и есть безупречно чистые люди, борцы за свои убеждения, и многих из них, с которыми не удалось договориться, убили, особенно часто это происходило на окраинах некогда великой империи. К сожалению, представление о профессии составляют только по немногим ярким и наиболее часто появляющимся на экране персонажам. А вот с ними есть проблемы.

Летом 2005 года в новом составе уже Совета по правам человека мы вновь собрались у президента, завязалась дискуссия между двумя Владимирами Владимировичами – Познером и Путиным. Завершая свое выступление, президент телевизионной академии подвел итог, что в ситуации государственного контроля за новостными программами доверие телезрителей к журналистам теряется и к ним относятся как к представителям древнейшей профессии. На что президент России остроумно заметил:

«То есть, если я вас правильно понял, вы призываете к легализации проституции».

Я понимаю, что это была шутка, да и озвучивалось мнение, очень часто звучащее в обществе по отношению к нашей профессии. Но я лично был оскорблен, о чем и не преминул заявить Путину, считая недопустимым, даже в шутливой форме, такое отношение к моим коллегам и ко мне. У меня нет иллюзий о продажности многих журналистов, как и чиновников, милиционеров, судей – список можно продолжать до бесконечности, и он совпадет с перечнем трудовых специальностей, однако это не значит, что так огульно можно судить о всех людях в профессии.

Мотивация Путина была очевидна, и он говорил о потере доверия еще во времена олигархического телевидения, когда телекиллеры на всю страну лгали о политиках и устраивали публичные разборки. Кстати, уже в Лондоне я обсуждал поведение Доренко во время избирательной кампании за Путина. Если кто не вспомнит, то именно господин Доренко тогда возглавил крестовый поход против Лужкова‑Примакова. Канал вещания принадлежал Березовскому, который в этот момент ставил не столько за Путина, сколько против Примакова, понимая, что в случае победы Евгения Максимовича никаких шансов на нахождение не то что в бизнесе, а просто на свободе практически не оставалось.

Березовский рассказывал мне, как Доренко осознавал, что шансов победить практически нет, и тем не менее ввязался в эту войну, причем не по коммерческим, а по идеологическим соображениям. Увидев мой понимающий, но недоверчивый взгляд, Березовский уточнил, что уже со своей стороны был вынужден сделать все возможное, чтобы и финансовое вознаграждение было адекватным и могло в крайнем случае обеспечить пенсию семье журналиста по потере кормильца. Я не мог не порадоваться за такое единение чувств, духовного и материального, но его слова не внушали доверия. Насколько я знаю Бориса Абрамовича, он рассказывает о том, что заплатил, гораздо чаще, чем реально расстается с деньгами. Этот случай, по описанию коллег, тоже не стал исключением. Господин Доренко свои деньги получил, но не сразу, а после мощнейшего прессинга, при котором использовались даже угрозы выступить на федеральном канале с разоблачением финансовой нечистоплотности опального олигарха. Думаю, даже не надо уточнять, что ни одному, ни другому в голову не приходила идея об аморальности использования откровенной лжи для решения политических задач. Уверен, что в своей привычной манере бесовской скороговорки Борис Абрамович стал бы говорить: «Старик, ты ничего не понимаешь, ровным счетом ничего не понимаешь, нет других вариантов, иначе все было бы потеряно, абсолютно все…» Итак, для Березовского все потеряно – честь в том числе, хотя она никогда не воспринималась им как ценность.

Мое разочарование Доренко подкрепилось и печальной историей с Киселевым и многими выходцами из славной команды НТВ, придумавшей себе фантастическое по своей претенциозности название УЖК – уникальный журналистский коллектив.

Трагедия этих людей очевидна, и для меня она заключается не в исчезновении с экрана многих действительно замечательных журналистов. А в том, что эти люди просто решили, что они на стороне добра, они и свет, и демократия, и все лучшее, что есть в стране, если угодно, то они ее совесть. Без них страна не может существовать ни при каких обстоятельствах, ведь кто разъяснит народу, да и политикам, что реально происходит, кто вскроет все хитросплетения. Ведь уже сложилось мнение, что головы слетают и выращиваются новые политические вожди только на этом канале.

Ведущие журналисты уже сами давно политики, причем уверенно занимающие позиции в первой двадцатке самых влиятельных, и уж их‑то тронуть никак нельзя, невозможно, ведь вся страна встанет на дыбы, ход истории повернется вспять. Народ на баррикадах готов будет отдать жизнь за своих кумиров.

В этой риторике как‑то не нашлось никого, способного задать себе и своим коллегам очень простой вопрос: а как быть с необходимостью платить долги и почему вдруг политическая позиция является оправданием невыполнения финансовых обязательств?

Здесь как раз можно было и подискутировать, достать договора о предоставлении кредитов НТВ и об условиях, по которым эти займы должны были погашаться, вести переговоры о реструктуризации долгов, о скучных банковских делах, но это не интересно.

Я не собираюсь отрицать наличие политической составляющей в деле НТВ. Как это часто случается в России, проигравший политические баталии сдается на милость победителя, но, как мудро заявил по совсем другому делу заместитель генерального прокурора В.И. Колесников: «Не надо воровать, тогда и политической подоплеки не будет», финансовая несуразность Гусинского сделала задачу политических противников простой до невозможности и показала всю колоссальную наивность и незнание реалий жизни журналистами УЖК. Кстати, я пришел на тот последний «Глас народа» и высказал свою точку зрения. Я поддерживал журналистов, считая, что они вправе понимать, что и почему происходит, но надо отметить, что сами журналисты не были заинтересованы в выяснении, на чьей стороне правда. Ведь они были уже не в профессии, превратившись в бойцов идеологического фронта, ненавидящих оппонентов и отстаивающих своих, даже если все факты говорили о сомнительности такого подхода. Даже сейчас для большинства из них, если Путин скажет, что дважды два четыре, ответ будет воспринят как наглая ложь, ибо ну не может этот человек говорить правду.

Поход журналистов к Путину сломал многих из них. В первую очередь, на мой взгляд, Светлану Иннокентиевну Сорокину. После этой беседы она как‑то уже и не смогла снова найти себя, оставшись блестящим профессионалом, не нашла внутренних сил для поддержания интереса к окружающему миру. Все перегорело, и я ни в коей мере ее не виню – посудите сами. Журналист обращается в прямом эфире к Путину, и тот отзывается – принимает в Кремле группу ведущих представителей УЖК, и перед общей беседой проводит немалое время наедине с Сорокиной.

Вряд ли какая‑либо женщина, тем более журналист, да еще знающая наверняка о симпатии к ней со стороны руководителя государства, сомневается в том, что ей удастся склонить мужчину к своей точке зрения. А когда беседуешь с лидером великой страны, то, что бы ты о нем ни думал, испытываешь волнение, ведь от тебя сейчас зависит все, ты можешь изменить ход конфликта, а может быть, и всей современной российской истории. У тебя сорок минут – ты и он, причем тебя любят миллионы, ты лучший интервьюер, и сейчас ты можешь в результате беседы все изменить. Уровень ответственности феноменальный. Шанс – гигантский, и расплата за поражение страшная. В первую очередь потеря уверенности в себе, ты не смог его расположить к себе и объяснить свою правоту. Бесполезно, больше нет никаких шансов, даже теоретических, все – конец главы, жирная точка, и апеллировать не к кому. У тебя был шанс, и ты его упустил.

Очевидно, что человеческая психика, особенно творческого индивидуума, не может смириться с тем, что это ты сплоховал, и подсовывает удобные ответы, что просто твой собеседник исчадие ада. Но эта метода замечательно работает в случае Виктора Шендеровича, но неприменима к Светлане Иннокентиевне. Ведь она чувствовала искреннюю доброжелательность и расположенность президента к себе лично, отчего удар и оказался столь сокрушительным.

Многозначительная неспешность Киселева и сатирический задор Шендеровича оказались неуместны в жесткой фактологической беседе, где эмоциям были противопоставлены цифры, а услышать доводы противоположной стороны многие не могли.

Большинство журналистов пришли убеждать, а не быть убежденными, тем более человеком, который для них ни в коей мере не являлся авторитетом ни в какой области. У них не могло быть уважения ни к нему лично, ни к посту, который он занимал.

Ведь именно они знали истинную цену государственных постов и общественного признания. Причем цену в том числе и в условных единицах.

В журналистике вполне обычным процессом является деформация сознания. Окружающие тебя люди, как правило, с восторгом относятся к твоей деятельности, бытовые проблемы уходят на второй план, гаишники и чиновники пытаются пойти навстречу и в большом и в малом. Ты начинаешь осознавать свою исключительность, в России ведь законы написаны для остальных, а ты сверху наблюдаешь за происходящим, вмешиваясь и расставляя все в нужном порядке. С течением времени ты обрастаешь списком телефонов правильных людей и понимаешь, когда и кем надо воспользоваться для решения вопросов. Ну и конечно, у тебя не возникает ни малейшего сомнения в том, что весь мир, то есть все прогрессивное человечество ловит каждый твой вздох с экрана.

Общее заболевание выглядит довольно мило в своих маленьких частных проявлениях.

На радиостанцию «Серебряный дождь», где к этому времени я уже пару лет проработал утренним ведущим, пришел стажироваться ночной диджей. Мы пересекались на пару минут, и где‑то на третий раз он посмотрел на меня многозначительно и сказал: «Знаете, Владимир, вот еду в метро с радиостанции и чувствую, люди меня узнают». Разубеждать его смысла не было. Похожая история случилась и с Оскаром Кучерой еще до его телевизионных появлений. Как‑то раз он приехал жутко возмущенный поведением сотрудников ГАИ:

– Они меня специально мучили, потому что я на «Дожде» работаю.

– А как они об этом узнали, у тебя ведь в правах не твой псевдоним, а настоящие имя и фамилия.

– А я им сам сказал, думал, что отпустят.

Когда заболевание прогрессирует, то умиление исчезает, и печально смотреть, как очень талантливые люди уже не работают для зрителя. Они – вершители судеб, сначала работающие для целевой аудитории вершителей судеб страны, а потом уже и вовсе для одного зрителя. И с ним идет бесконечная дискуссия, чем‑то напоминающая бой с тенью, только вот фантазия боксеров не столь богата, как у Виктора Шендеровича.

Замечательный, талантливый, легкий, остроумный человек с течением времени превратился в одержимого зануду: «Ты видел, как я ему вставил, вот он‑то злится…» Абсолютно бессмысленно допускать мысль о том, что президент не увидел или не обратил внимания. Конечно увидел, ему записали, смотрел сто раз, рыдал, злился, топал ногами, а потом вызвал церберов и приказал им сделать все, чтобы нашли Шендеровича и наказали, ведь именно он главный обличитель.

Падение рейтингов воспринимается как откровенные происки властей, и цифрам этим не верят. Профессиональность и здравость в оценках заменяется у них убежденностью в том, что остро и против Путина – это автоматически означает талантливо, интересно и рейтингово.

Даже Хрюн со Степаном уверены, что их трагическая судьба никак не связана с тем, что их перестали смотреть, потому что шутки стали скучными. Причем я говорил с ребятами, знаю их много лет, и они жаловались, что лучшие шутки вырезают, а под лучшими понимались острые. Задавать вопрос, а зачем же они это позволяют, бессмысленно, тут же начинается песня о куске хлеба.

Политизированность журналистики и политики порождает удивительных персонажей.

Самый яркий из непримиримых – это, конечно, Валерия Ильинична Новодворская. Я отношусь к Лерочке с глубочайшим уважением, она всей своей жизнью доказала свое право на собственную позицию. К сожалению, изменилось время, к ярким трибунам, призывающим к ценностям диссидентства начала 80‑х, уже относятся как к анахронизму, а своей изощренной высококультурной литературной речью она отдаляется от аудитории «Аншлага», столь активно участвующего в избирательном процессе. Валерия Ильинична и осколки демократической журналистики во время второго срока Путина оказались удивительным образом по одну сторону баррикад. Но если у госпожи Новодворской это было связано с феноменальной политической близорукостью, то у журналистов – с открывшимися источниками финансирования и личной обидой на невостребованность со стороны власти.

Я очень часто беседовал с Валерией Новодворской. Представительница древнего боярского рода, она воспринимается своими ненавистниками еврейкой, должно быть, потому, что в обыденном сознании еврей – всегда бунтарь. А Лерочка ультрареволюционер. Если во время телефонной беседы вдруг прерывается связь, то Новодворская всегда будет убеждена, что гэбэульники прервали разговор, но не поверит, что всего лишь в телефоне села батарейка.

Леру знают все, во время одной из передач «Поединок» Лера сошлась в битве с бывшим генералом КГБ Михайловым. В гримерной он делился воспоминаниями оперативной молодости:

– А я ведь помню госпожу Новодворскую еще по советским годам. Бывало, идешь разгонять их сборище и знаешь, спину можно сорвать, пока ее со всеми сумками в автобус затолкаешь.

Правда, на передаче не моргнув глазом красный офицер заявил, что не встречался с Лерой по своей служебной линии.

Лера очаровательна в своей убежденности, хотя вместе с тем умеет и быстро разочаровываться в политиках. Уж как мы спорили с ней по поводу господина Гайдара, как Лера свято верила в него, считая Чубайса нерукоподатным, а Егора Тимуровича – белым рыцарем. Жестокие реалии поведения этих господ во время избирательной кампании лишили Леру последних иллюзий.

Апофеоз Лериной карьеры, как она считает, это возможность умереть в подвалах Лубянки. Но мечта несбыточная и очень печальная – времена изменились, а борцы против СССР этого не заметили. И вот правозащитники советской закваски все пинают умершего льва и требуют признания своих заслуг, полагая, что им принадлежит монопольное право на обладание истиной.

Крах гусинско‑березовской журналистики особенно ярко проявляется в ее единении с правозащитниками и Новодворскими от политики, но если последние всегда были в оппозиции власти, то журналисты сменили позицию в шахматной игре, сохранив источники финансирования.

Для меня личное разочарование в УЖК было постепенным. Первый раз я столкнулся с ними во время своей работы на ТНТ, когда после ночного захвата они перешли через дорогу и оказались в офисах родственной по холдингу телекомпании. В кабинетах, где сидели другие люди, завязалась активная жизнь, пришедшие вели себя как хозяева, расположившись с полным пренебрежением к принявшим их хозяевам. Мое главное разочарование было связано с Феноменально низкой бытовой культурой борцов за правду. Я, конечно, понимаю, что они находились в угаре, но при этом такого захламления помещений, гор окурков и уделанных мест общего пользования от них не ожидал, а о неумении вежливо общаться с коллегами можно и не упоминать. Ведь они суперпрофи, а все остальные – это просто пшик. Поэтому меня не удивило, как легко и быстро они расправились позже с каналом «ТВ‑6», вышвырнув прежний коллектив.

УЖК воевал за свое представление о правде, поэтому всех остальных автоматически приносили в жертву, считая, что они и сами должны осознать всю необходимость этого шага.

«ТВ‑6» принадлежал Березовскому, тогда уже потерявшему всякие позиции во власти и перешедшему в оппозицию, так что финансовые и журналистские ресурсы теперь уже опальных олигархов объединились.

Несчастные журналисты, перелетая из гнезда в гнездо и оставляя их разоренными, так и не могли осмыслить всей меры трагедии происходящего. Они сознанием законсервировались на себе образца 1999 года и не хотели понять изменений в окружающем мире. Наиболее ярко это проявлялось в поведении Киселева, он вел себя как барин в изгнании – все более напоминая располневший памятник себе, который перемещался в пространстве в окружении охранников. Замечательная квартира, дом, машины, более чем раскованный образ жизни – ничто не могло подорвать всего этого, ни низкие рейтинги, ни удлиняющиеся паузы между словами, ни падение влияния.

Особенно меня поразила человеческая нечистоплотность, с которой я столкнулся во время недолгой совместной работы. Это проявилось и в готовности сдать членов своей команды, как в случае с Александром Левиным, и в желании убрать некогда близких людей чужими руками, и в просто финансовой непорядочности, когда, взяв денег за участие в передаче (что уже за рамками профессии), господин Киселев даже не счел нужным выделить часть суммы операторам, осветителям и другим студийным работникам, не получавшим уже многие месяцы зарплаты в структуре, где начальником был именно он.

Поэтому его полное фиаско во время управления печатным органом для меня не было удивительным. Киселев остался верен себе – убежденный в собственной непогрешимости, он по‑прежнему считает, что его время вернется.

Сейчас многие из кумиров прошлых лет работают кто на радио, кто на телевизионных каналах, и это приветствуется телевизионными критиками их же поколения. Все они представители одной тусовки, и такое единение ярко проявляется на вручениях разнообразных премий, которые уже давно раздаются по корпоративным и политическим, но не профессиональным признакам. А журналисты и критики, закостеневшие в своем видении, не могут понять изменившегося времени и удивляются, почему рейтинги столь уважаемых ими программ не велики. Ответ прост.

В начале 1990‑х именно журналисты были наиболее яркими и, если угодно, революционно настроенными представителями интеллигенции. От их смелости зависело многое, а подчас и все, именно мужество Сергея Медведева в освещении ГКЧП изменило отношение к происходящему, от неизбежности и безысходности – к революционному бунту. Большинство работавших в то время были хорошо образованными людьми, зачастую с некоторым опытом столкновения с западной реальностью. Начиная свою деятельность на дикторском телевидении, они отвоевывали свое место и искали новые формы в условиях жесточайшей цензуры и конкуренции, но пробивались, и во многом именно поэтому их имена до сих пор в памяти. В первую очередь это ребята из «Взгляда» и замечательная питерская команда Пятого канала, да и многие другие. Со временем, с победами они матерели и занимали посты, уходя от своей журналистской ипостаси в чиновничью, в бизнес и в политику. В новой России произошел информационный взрыв, появилось колоссальное число новых журналов, газет, радиостанций, телевизионных проектов, а работать в них могли только новые люди. Прежде всего, они по настрою соответствовали изменившемуся времени, да и старых в таком количестве просто не было. Уровень журналистики упал колоссально, число безграмотных людей в профессии до сих пор феноменально. Главным стало иметь свою точку зрения, никакой роли не играло ее обоснование и правомерность. Постепенно из этого питательного бульона выплывали самые способные, подхваченные менеджерами из вчерашних революционеров в журналистике, и они оказывались в команде телевизионных счастливцев.

Они становились участниками политических баталий и вскоре приобретали необходимые воззрения.

В свое время Джордж Буш попал впросак, когда не смог ответить на вопрос о цене молока в супермаркете, и избиратели поняли, насколько оторвался президент от жизни рядовых граждан. Такой вопрос нашим политикам неуместен, они давно потеряли всякое представление о жизни россиян и часто судят по своему предполетному опыту. Полет, конечно, в высшие политические сферы, когда все бытовые вопросы решают специально обученные люди, чтобы, не дай бог, не отвлекать вершителей судеб от важных дел.

Совершенно неожиданно среди этих небожителей оказались и ведущие журналисты, о развращении их я говорил выше. Но ведь даже при желании они не могут пересечься с реальностью, угар телевидения пожирает все время. Ты постоянно чем‑то занят, причем всегда безумно важным, весь этот шум забивает звуки реальной жизни, и ты сам превращаешься в мультяшный персонаж. А жизнь продолжается по своим законам, которые отличаются от законов телевизионной корпорации – не только медийной, но и политической. Хотя здесь надо учитывать, что журналисты, чиновники и политики живут в некоем симбиозе. Ход времени и развитие интриг, сезонность и взаимозависимость очевидны, как и переход из одной ипостаси в другую, из журналистов в менеджеры телевидения, из них в политики и общественные деятели, забегая на эстраду, в губернаторство, думскую и министерскую работу, в пресссекретари президента и снова на телевидение. Все это плескание в единой детской ванночке. И все бы ничего, да ванночка плавает в бушующем море.

Кровь застоялась, нужны новые идеи, новые лица, журналистика перестала отражать жизнь, став зеркалом тусовки, обслуживая потребителей и издателей глянцевых журналов и рекламных агентств. Превратилась в развлечение и средство влияния для рекламодателей всех мастей – от политических до коммерческих.

Неважно, кого раскручивать – новое политическое лицо или вдруг запевшую жену очередного олигарха. Технология одна и та же. А то, что окружающих тошнит, так это от зависти. Я давно смотрю телевизор и читаю газеты не для того, чтобы узнать что‑то новое, а чтобы увидеть, кто и против кого заказал очередную информационную войну.

Как‑то раз я столкнулся в ресторане с президентом Чувашии. Воспользовавшись случаем, я пригласил господина Федорова, которого я очень уважаю, к себе на передачу. Он поинтересовался, сколько это будет стоить. Я максимально вежливо объяснил, что это всегда бесплатно. Его удивление легко читалось, незадолго до этого он выступал у известного московского разоблачителя, что обошлось ему в несколько десятков тысяч долларов. Поясню: это не означает, что все сюжеты продажные, но еще раз напомню о бочке меда и ложке дерьма.

Регулярно звонят и предлагают гостей на мои передачи, всегда приходится вежливо объяснять, что денег не надо. Если гости интересные, то мы и так счастливы их показать. Однако такой ответ не может порадовать посредников, ведь появилась целая прослойка, в том числе и из бывших журналистов, приторговывающая пиаром.

Особенно меня умилило, когда мне предложили за деньги привести Жириновского. В следующий раз когда я его увидел, пришлось предупредить Владимира Вольфовича, что какие‑то хитрецы пытаются на нем нажиться.

Журналистика мимикрировала. Вместо профессиональной оценки музыки печатают сплетни о жизни эстрадных звезд; оценка телевизионного продукта заменяется высказыванием собственных политических взглядов (причем знания предмета анализа нет вовсе); книжное обозрение зависит от того, кто с кем дружит и какое издательство Щедрее в проявлении своих чувств; ну а политическая журналистика давно стала просто битвой (здесь изгаляются в памфлетах и поют дифирамбы, ориентируясь на политические убеждения хозяев изданий).

Журналисты привыкли считать, что у них не только доступ к информации, но и что их мнение сакрально, только они могут донести весть и растолковать ее. Попрежнему царит мнение, что народу необходимо все разъяснить, причем в понятных и привычных форматах.

Абсолютно отсутствует понимание реальной жизни, зритель и читатель воспринимаются как объект манипуляции, но не как умный и грамотный активный гражданин, чье знание жизни и понимание ее уж никак не уступает знаниям и разумениям журналиста.

Ожидание зрителей значительно превосходит творческие возможности современных журналистов. Совершенно очевиден кризис, и он, естественно, связан не только с отсутствием талантливой молодежи, просто этой молодежи, сведущей в политике, неоткуда взяться. Большинство приходящих в журналистику никогда не были вовлечены в активную реальную жизнь. Настало время иных людей, которые не из агитаторско‑комиссарского племени, как Доренко – Киселевы – Сванидзе – Леонтьевы, а из реальной жизни, во всем своем многообразии проистекающей за пределами тусовочной ванночки.

КРИЗИС ПРАВОЙ ИДЕИ

Довольно часто, когда заходит речь об оппозиции, интеллигентные люди спрашивают о возможном появлении правого лидера и, сделав многозначительное лицо, добавляют – объединенного, затем смущенно замолкают. Ответа не требуется, так как на самом деле никакого лидера правых нет и быть не может. Мало этого, пока непонятно, кто же такие эти правые, я имею в виду по их политическим воззрениям. Пока можно с уверенностью сказать, что правые – это точно не коммунисты, именно с этим утверждением и связано наивное и невозможное предложение об объединении СПС и «Яблока». Для любого, кто знаком с программой обеих партий, очевидно, что «Яблоку» уж точно не по дороге с СПС. Сторонники Явлинского по своей ориентации на политическом фланге скорее занимают левоцентристскую позицию. Но это ясно тем, кто читал программы, а таких не много, человек сто с натяжкой.

Кто такие правые? Вот уж забавный вопрос, ведь есть даже Союз правых сил, а вот ответа нет. А если задать еще более каверзный вопрос: чем программа правых отличается от программы «Единой России», – то вообще теряешь всякое представление об их различиях. Вот, например, Александр Жуков – он правый или единоросс? А Шойгу, а Хлопонин, а Кудрин с Грефом?

Окончательный крах правой идеи в первую очередь связан с избирательной кампанией в Думу. Проигравшие лидеры СПС раскололись и на президентские выборы вышли аморфной, злобной разрозненной массой.

Не случайно выбираю для анализа думские выборы, потому что уже за уши тащили СПС, еще чуть‑чуть, и они бы уже походили на ослика. «Яблоку» тоже оказали посильную помощь: прямо перед выборами показали сюжет о встрече Явлинского с Путиным, посвященный традиционно яблочной теме, что‑то о безопасности ядерных отходов.

После выборов некоторые из членов Комиссии по правам человека при президенте встречались с Путиным, речь зашла о прошедших выборах, говорили очень жестко и прямо. Цитирую Путина по памяти, так что могут быть неточности. Президент был очень расстроен и к теме выборов возвращался несколько раз, причем говорил в основном об СПС. Новая конфигурация Думы, при которой «Единая Россия» превращалась из центристской в правую партию, была непривычной.

Забавное высказывание Лужкова в точку: Дума похожа на жирную птицу с одним крылом, такие птицы не летают, а жаль.

Причину поражения СПС президент в первую очередь видел в полной потере связи с избирателями. Собственное участие в судьбе СПС он особо и не отрицал, говорил, что Чубайс согласовал с ним решение о замораживании тарифов на электроэнергию хотя бы до проведения выборов. Однако президент высказал сомнение в эффективности и чистоплотности такого хода, да и вообще в какой‑то момент прекратил подбирать слова и в своей очень узнаваемой манере перехода, когда он отрубает рукой заготовленное от импровизации, делает вдох и как будто подается лазами в сторону собеседника: «И в прошлый‑то раз я им Разрешил за себя зацепиться, так они еле‑еле чуть ли не на брюхе проползли, однако выводов никаких не сделали, и вот печальный, но закономерный результат».

Спорить сложно, и РТР показывало лидеров СПС регулярно и доброжелательно, и денег потрачено на рекламу было немерено. В историю вошел ролик СПС с тремя лидерами, летящими в самолете, – как худший за всю историю телевизионной политической рекламы. После этого «гениального творения» граждане мудро и пророчески говорили: «О, гляди, СПС пролетело». Я не радуюсь поражению правых, по своим взглядам я гораздо ближе к ним, чем к комулибо, просто все произошедшее закономерно.

Трагедия российских молодых лидеров не уникальна и по своей природе связана с теми же проблемами, что и вщ журналистике. Отрыв от корней и полное отождествление себя с идеей. В православной традиции нет католического верования в непогрешимость папы и незыблемость и верность его булл, а у наших политиков есть стопроцентная! уверенность в том, что каждое изрекаемое ими слово на вес золота.

Российские правые – это скорее культурно‑возрастное, чем политическое объединение людей. В действительности они никогда не были едины, исповедуя очень разные как морально‑этические, так и политические взгляды, от крайнего либерализма Новодворской до абсолютного русофобного цинизма Коха.

Среди правых оказалось столько чиновников и олигархов, что никакой иллюзии об их симпатии к представителям малого и среднего бизнеса быть не может, поэтому вся их риторика на эту тему вызывала недоверие у тех, кому она была адресована.

Разумеется, такое отношение к правым было не всегда. Долгое время в обществе царили мифы и легенды о величии и фантастической эффективности Чубайса, о несгибаемой воле и мудрости Гайдара, о колоссальном обаянии Немцова.

В одном из мифов я убедился сам. Во время беседы с Гайдаром я спросил, с чем было связано назначение Евстафьева сразу после того, как он был пойман с коробкой из‑под ксерокса, набитой деньгами, на работу в Фонд Гайпара. Егор Тимурович ответил:

– Меня об этом попросил Толя. Я удивился:

– А вы готовы выполнить любую просьбу Чубайса?

– Да, абсолютно верно.

Каждый из них заслуживает отдельного серьезного жизнеописания, романа. Борис Ефимович один из самых ярких и интересных политиков конца XX века. Я понимаю, что такая моя оценка вызовет неприятие у многих, но ведь это всего лишь мое частное мнение. Все происходившее с ним знаменательно. Золотая медаль по окончании школы, институт, кандидатская, политика, губернаторство. Сейчас как‑то забыли, что Немцов не только по праву считался, но и реально был лучшим или уж точно одним из лучших губернаторов 90‑х. Не случайно к нему любили приезжать и Тэтчер, и Михалков, и Ельцин, и Явлинский. Смелые, абсолютно новаторские идеи внедрялись быстро и эффективно, советы Григория Алексеевича, казалось, воплощались в жизнь и давали немедленные всходы, приватизировались магазинчики и велась реконструкция дорог, состоялись тендеры на закупки для администрации, налицо всенародная любовь. Позиции Немцова в Нижнем были незыблемы, и вдруг в одночасье все рассыпалось.

Скольжение вниз началось с переезда в Москву, причем Борис Ефимович прекрасно понимал, что, принимая предложение от Бориса Николаевича, озвученное его дочерью, он совершает ошибку, но, как это часто бывает, эмоции восторжествовали над разумом.

Немцов относился к президенту слишком хорошо, должно быть, он видел в нем фигуру отца и дорисовывал ему черты, Борису Николаевичу несвойственные.

Немцов видел в Ельцине человека, а не его должность, причем человека сильного, обаятельного. Он попался на крючок, как многие другие, и, как все, оказался использован даже не в политической игре, а скорее в какой‑то сложной психоделической постановке, которой Ельцин подменял расчет. я уверен, что Ельцин последний из великой плеяды интуитивных политиков. Его можно сравнить с шахматистами‑романтиками стиля Таля, которые темпом и наитием подмяли расчет. Шаги Ельцина не логичные, ими он завлекал тех, кого считал своими политическими конкурентами, на свою территорию, где вынуждал их делать одну ошибку; за другой, пока они не теряли всяческое представление о происходящем и ослабевали настолько, что зачастую сходили с политической арены. Ельцин предал всех, кто с ним начинал, регулярно обновляя команду, пока не окружил себя членами Семьи, стреножившими его по рукам и ногам и во многом лишившими его возможности сделать последний правильный шаг, подсунув в условиях цейтнота кандидатуру Путина. Это самый важный просчет Березовского, не разглядели, не успели, не дали возможности Ельцину присмотреться и подмять под себя Путина, не успели сломать и сделать послушным, превратив в колесико и винтик; общеолигархического дела.

Самым надежным методом первого гаранта было удушение в объятиях, приближение абсолютно разных людей – от Бурбулиса и Коржакова до Чубайса и Степашина, у которых он создавал иллюзию безоговорочного доверия. В какой‑то момент каждый из них был настолько влюблен в Ельцина, что, не сомневаясь, отдал бы за него жизнь, в конечном итоге жизнь не потребовалась, достаточно было карьеры.

Кого только не называли в качестве преемника, но стоило названному поверить и не отнекиваться до потери пульса, как это делал Путин, у Ельцина закрадывалось подозрение, недоверие, и человека сжирали.

Немцов все понимал, но поддался уговорам, поверил, что стареющий президент нуждается в нем, дал себя уговорить.

Удивительно, что даже сильно подкосивший репутацию Немцова демарш с пересадкой чиновников на «Волги» не открыл ему глаза на Ельцина. Ведь именно Ельцин попросил Бориса Ефимовича выступить с этим, мягко говоря, недалеким заявлением, а потом оказался в тени, наблюдая, как все журналисты упражняются в остроумии на костях Немцова.

Пребывание Немцова в исполнительной власти оказалось недолгим, но поучительным.

Во‑первых, он убедился в продажности псевдодемократической журналистики, которая по заказу то Березовского, то Гусинского прессовала правительство. Во‑вторых, увидел работу олигархов в сложившейся уже к тому времени Семье, осознав, что все решения принимаются не в Белом доме и даже не в Кремле, а на дачах. Именно на даче произошло знакомство Бориса Ефимовича с Романом Абрамовичем. В поедании шашлыков на воздухе участвовали господа Волошин, Немцов, Юмашев, госпожа Дьяченко и прочие теневые вершители судеб, а какой‑то парень все время суетился вокруг, то винца нальет, то закусочки поднесет, на вопрос, а это кто, дочь Ельцина ответила:

– А это Рома, он умеет дружить.

Как человеку умному, Немцову быстро стало понятно, что никаких шансов стать президентом у него нет. Исчезли также иллюзии, что в стране что‑то можно изменить к лучшему, поскольку характер принимаемых решений отличался от заявленной и официальной структуры власти. Очень похожий путь разочарований прошли и многие другие правые политики, в частности Хакамада и Кириенко.

Собственно говоря, те, кого теперь называют правыми, появились на политической арене благодаря перестройке, причем, в отличие от своих левых коллег, которые узурпировали ностальгическую нишу, и Хакамада, и Немцов, и Кох, и Чубайс на первых порах оказались выгодоприобретателями от всех чубайсо‑гайдаровских реформ.

Должно быть, поэтому общественное мнение по‑прежнему их ассоциирует с властью, да и критика экономического курса всегда в их устах выглядит неубедительной.

Многие из правых искренне считают себя бизнесменами. В биографии большинства из них значатся довольно успешные проекты, хотя и связанные напрямую с близостью к власти. По своему характеру они мечутся между прагматиками и романтиками, им не хватает чиновничьего цинизма, чтобы выбирать победившую сторону и вливаться в ряды очередного пропрезидентского образования, хотя опыт 90‑х и удерживает их от жесткой конфронтации с властью. Пуповиной они связаны с современным чиновничеством. Они тешат себя иллюзией о симпатиях к среднему классу, однако совсем не понимают его, считая малый и средний бизнес лишь промежуточным этапом развития олигархических структур.

Правые хорошо образованны, они стильные, сравнительно молодые люди, скорее прозападные, но опять же не в своих воззрениях, а по своему внешнему виду. Среди них модно рассуждать о протестантизме, и при этом, как часто случается с терминами в России, они имеют в виду прагматам.

Они не могут не быть героями СМИ, так как вышли из той же узкой прослойки детей ИТР, хорошо говорят и любят это делать, их трагедия в ином – разговоры заканчиваются пшиком.

Нет ни одного правого политика, который не потерпел бы тяжелейшего поражения. В отличие от левых правые были во власти, но добились трагического результата.

Они собственноручно выкорчевали основы демократического общества, создав олигархическую форму правления при византийской системе принятия решений.

Особенно болезненными для меня и моих друзей оказались разочарования в тех людях, с которыми я лично связывал большие надежды. Как это часто бывает, можно простить политические поражения, но вот что делать с личной нечистоплотностью? Здесь я даже не имею в виду узаконенное в их представлении о жизни разночтение официальных доходов и реальных затрат. Умиляет мелочность.

Когда группа писателей из демократического правительства была поймана на получении гонорара за бессмертный труд о приватизации в России, то в это верить даже не хотелось. Когда полетели головы друзей‑коллег Чубайса, а он, мужественно отказавшись от одного из постов, все же нашел в себе силы остаться в правительстве, то возникло ощущение, что он просто пожертвовал всеми ради сохранения себя во власти.

Во время передачи «Процесс» я беседовал с господином Кохом, который позиционирует себя как бизнесмен, что облегчило мою задачу. Так вот, этот господин, легко и цинично раздающий суждения обо всем, вдруг превратился в сущего наивного агнца, когда речь пошла о соотношении тиража заказанной книги, ее продажной цены и суммы гонорара, выплаченной за нее. Моментально испарилась предпринимательская жилка и начались проблемы с памятью.

Я несколько раз после той встречи пересекался с Альфредом Рейнгольдовичем и даже как‑то раз, во время работы на ТВС, предлагал его кандидатуру на роль директора канала. Позвонил ему, учитывая долги и проблемы с финансированием олигархического колхоза, считал разумным использовать механизм банкротства, который Кох воспринял как предложение кинуть своих друзей‑олигархов, совладельцев канала. Я понял, что у этого господина ну очень свое представление о бизнесе, но есть четкое понимание о том, с кем надо дружить.

КРИМИНАЛЬНЫЙ РАЗРЕЗ ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКИ

Мощнейший удар по правым политикам нанес дефолт 1998 года. Сейчас очевидно, что в его основе лежало в первую очередь полнейшее неумение управлять народным хозяйством и феноменальный уровень воровства, который характеризовал всю финансово‑экономическую систему России. Я нигде не слышал о связи дефолта с залоговой приватизацией, хотя она очевидна. Точнее, как залоговая приватизация, дефолт, так и нынешний структурный кризис в экономике проистекают из базовой проблемы класса российских чиновников‑предпринимателей. Среди них не оказалось ни одного производственника, ни одного системно мыслящего экономиста со знанием реальной экономики, который бы мог повлиять на экономическую политику.

В основе всех преобразований лежал ген спекуляции, гигантские состояния добывались на игре в разнице цен и кредитных ставок, на возможности хапнуть куски госсобственности за счет близости к своим младореформаторам. юзже, когда отгремели все детские схемы финансовых пирамид, вылезла на поверхность чудовищная залоговая приватизация.

Я не думаю, что существует хоть один человеке России, не понимающий всю преступность этой затеи. Скорее, оценка ей дается иная – не надо трогать, а то опять будет передел, но тут уже будет действовать шариковщина. Oправдать несправедливость с помощью ее усугубления – это типичная рабская мысль, очень характерная для России, и все россияне готовы в нее верить благодаря историческому опыту.

У такого подхода есть свои разновидности: не надо трогать приватизацию, а то пострадают сотни тысяч граждан, принявших в ней участие. Этот посыл в данном случае неприменим, так как залоговых аукционов было не много, и речь в первую очередь идет именно о них. Ну и абсолютно гениальный резон: надо либо наказывать всех, либо никого, а иначе получается избирательное правосудие. Здесь, конечно, на ум приходит дело ЮКОСа и суд над Ходорковским со товарищи. Примечательная логика, если ее применить к криминальным преступлениям, то суд над Чикатило невозможен, пока все насильники не будут пойманы.

Мне гораздо ближе логика наказания всех, но, может быть, не сразу, а в каждом конкретном случае проводить расследование и суд.

Залоговые аукционы – образец аморальности, самые лакомые куски государственного пирога были розданы финансистам вторых выборов Ельцина с такой наглостью и лихостью, что теперь некоторыми это воспринимается как предпринимательская жилка. В чем жилка? В том, чтобы купить госсобственность на госденьги, которые временно оказались размещенными на счетах банка финансовой группы, покупавшей нефтяные месторождения? А может, в том, чтобы провести аукцион между компаниями, которые принадлежат партнерам Березовскому и Абрамовичу, и, используя административный ресурс, не пустить на аукцион реальных игроков, а позже кричать, что все по закону? Или, может, эта самая предпринимательская жилка кроется в том, чтобы приобретать за доллар тысячи или скупать на миллиардные дивиденды от абсолютно аморальной пелки игроков для своего английского футбольного клуба и рассуждать о священном праве частной собственности? Оправдать залоговые аукционы невозможно, именно борьба за их легитимизацию и передел и привела к существованию почти всех политических партий современной России.

Но, даже украв ресурс, спекулянты не могут заставить его работать. Чуть легче обстоит дело в сырьевых отраслях, где на сворованный кусок можно пригласить западных экспертов, которые за тебя все разжуют, ну а уже проплаченные средства массовой информации раструбят о тебе как об эффективном и прозрачном менеджере.

Забавно, что в войне мнений о Ходорковском совсем не звучат голоса предпринимателей, особенно тех, которые в то время находились поблизости, а уж им‑то есть что рассказать. Почти у каждого олигарха есть свое маленькое и не очень кладбище из неугодных мэров и управленцев тех городов и предприятий, которые они захватывали. Вчерашние комсомольцы вежливо приезжали и вместе с бандитами заставляли мэров принимать векселями уплату местных налогов, да еще и на пустые компании. А возмущение с их стороны прерывали пулей. Они приходили в конторы нефтяников старой формации и выгоняли их, заставив переписать все на себя.

Современные олигархи абсолютно родом из спекулянтов и бандитов, и комсомольское прошлое им не мешало. Когда одно из месторождений по протекции Коржакова, что тоже, мягко говоря, вызывает нарекания, не досталось ЮКОСу, то Невзлин пришел к новому владельцу и сказал:

– Верни, а то ведь все равно отберем, теперь ведь Коржаков никто, а будешь сопротивляться – грохнем.

Так как беседу он вел с классово чуждым и очень матерым человеком, то ответ его не порадовал: – Ты, комсомолец гребаный, ты понимаешь, на кого пасть открываешь, сейчас отдам тебя в свой колбасный цех и буду год из тебя колбасу жрать.

Это довольно типичные деловые переговоры того времени.

Олигархов и примкнувших к ним чиновников (а среди них оказались почти все ныне ассоциирующие себя с правым флангом и многие партийные и хозяйственные деятели старой формации) объединяло одно общее дело – разграбление страны. Эти люди не могли платить налоги, сама идея им казалась смехотворной. Кому? Для чего? Нарушая закон в глобальном, зачем соблюдать его в мелочах. А как вам гениальное изобретение ЮКОСа – нефтесодержащая жидкость? Это что?

Молодые мальчики грабили бюджет и разоряли природу – по оценке многих экологических организаций и господина Митволя, вряд ли когда‑либо еще в истории велась эксплуатация нефтяных месторождений столь варварским способом и с такими жуткими экологическими последствиями.

Но все это было далеко от Москвы и далеко от средств массовой информации.

Бандиты всех мастей не причинили такого ущерба России, как олигархи.

А сам термин олигархи в современную российскую политологию ввел Борис Ефимович Немцов.

Грабительские годы войн не приводили ни к обновлению основных фондов, ни к рестуктуризации экономики, ни к появлению новых производств. Наивные иностранцы пытались открыть здесь свои сборочные производства и быстро терпели фиаско, как Сименс в Зеленограде. Они не понимали, как можно работать при столь сумасшедшем налогообложении и полном чиновничьем беспределе. Ответ‑то прост – работать нельзя, но грабить в доле можно.

Если сразу после перестройки желание купить подешевле, а продать подороже ограничивалось хоть каким‑то страхом перед еще существовавшей правоохранительной машиной, а сделки искались, но не вынуждались, то теперь времена изменились.

Полное уничтожение органов правопорядка и в первую очередь КГБ, как классово чуждых репрессивных органов, лишило мошенников всяких сдерживающих препон.

Однако и развал КГБ не был ими заказан, а произошел из‑за панического страха Ельцина, который, заняв должность секретаря областного комитета, уже проверялся именно этим ведомством. Выгоду же из всего безобразия извлекли именно злоумышленники всех мастей, и прежде всего казнокрады и мздоимцы.

Теперь можно было заставлять продающую сторону ипти на любые уступки, все методы были хороши, никакой закон не действовал. Любая попытка правоохранительных органов вмешаться могла быть пресечена звонками с самого высокого уровня, вплоть до Кремля. Очевидно, что дважды милиционерам объяснять не надо, и при издевательском финансировании они уже сами становятся участниками рынка, на своем уровне крышуя, продавливая и нарушая закон. Так что оборотни появились году так в 1992‑м и с этого момента никуда и не уходили.

Выжить в этой обстановке малому и среднему бизнесу было невозможно, а так как, несмотря на все усилия олигархов, в стране по‑прежнему существовало население, а часть из него бюджетники и им надо было кидать какую‑то кость, то что‑то в казну приходилось собирать. Со своих в полной мере им брать неловко, поэтому не воровской олигархический, а реальный бизнес трясли как липку, принимая такие законы, что выполнить их нельзя было никогда. Это и привело к удивительно медленному темпу роста малого и среднего бизнеса, зато при замечательных показателях крупного. Не дай бог вам было вырасти до заметного размера, как вам тут же объясняли ваше место и, используя либо бандитов, либо свою судебную систему, похищали ваше имущество. Очень просто – следите за рукой, вот у вас есть заводик, хоп‑па – теперь его нет. И вот судебное решение из какого‑нибудь города Пупска по иску гражданки Хрюкиной, о которой вы и слыхом не слыхивали, ах да, вот еще и подозрение есть, что вы этот, как вас там, – бандит, так что извольте проследовать в следственный изолятор, ведь другие меры пресечения у нас только на бумаге, счета вашей компании мы пока заморозим, следствие все‑таки идет, ну а через полгода‑год вас выпустят – либо разоренным, либо отписавшим все свое нужным людям.

Наш народ не дурак, все понимает быстро и ничему не Удивляется, всегда знает, что если компания выросла и ее не тронули, то ищи мужа‑мэра или бандитов на заднем плане.

Эти компании все равно должны платить взятки, так как родственники родственниками, а понятия никто не отменял. Напомню, законы для лохов, то есть для нас с вами – граждан, они же – электорат. А понятия – для правильных пацанов, которые во всю эту муру не верят и знают как все устроено.

Все это не значит, что честных бизнесменов не существовало, они, конечно, были, и в немалом количестве, вот только понятия чести и законности стали кардинально расходиться и с 1996 года уже никак не смыкались. Но если прегрешения малых и средних состояли в их нежелании платить налоги, в годы расцвета идиотизма доходившие до 105 рублей со 100 рублей оборота, то преступления от гархов сводились к ограблению народа.

Обожаю рассуждения людей, никогда в жизни не зану мавшихся бизнесом, о том, что вся страна нарушала закс ны, потому что платили и получали зарплаты в конвертах, т есть вчерную. Вот уж заврались люди. В это время налоги рассчитывались, исходя из ряда факторов. Прежде всего надо было хоть как‑то выполнять абсолютно популистски законы, которые наобещала Дума и которые могли оказать ся совершенно реальными только при честной выплате налогов олигархами. А кто же на такое согласится, ведь классово близкие коррумпированные чиновники не посмеют пойти против своих олигархов, которые как назначают эту свору через Администрацию президента Ельцина или напрямую через Таню, Валю, Борю, так и кормят ее.

Ведь именно тогда налоговая нагрузка в России на малые компании оказалась выше, чем на нефтянку. Конечно, в относительных, а не абсолютных значениях.

Именно поэтому налоги на бизнес воспринимались как дань и оброк на проигравший народ, платить его было преступно, ибо бюджет разворовывался в одночасье, и самым популярным высказыванием того времени было: «Заплатите налоги, а то эти мы уже разворовали».

Не помню, чтобы за все те годы о затратах бюджета хоть раз отчитались.

Да и перед кем, еще чего, мы же быдло, к тому же лишенное тогда голоса, так как все средства массовой информации у олигархов, и их интересы пока сходятся, а реального воздействия на политику у нас не было, да и сейчас нет.

Уже долгие годы меня мучают две мысли.

Первая. По конституции недра принадлежат народу, но это когда они в земле. Вот как только их выкачали, так уже какому‑нибудь Абрамовичу со Швидлером, а где же экономический механизм реализации нашей собственности? Налоги и акцизы, конечно, имеют место и в других сферах бизнеса, для которых нет конституционной декларации, да и поступают в бюджет, который де‑факто распределяется по принципу, не совпадающему с конституционным заявлением о народе.

Естественно, необходимо оплачивать и предпринимательскую жилку, и финансовые риски, и менеджерские услуги – только вот дивиденды от владения должны идти не губернатору Чукотки, а народу и не Англии, через олигархические траты, а России.

Вторая. Как можно говорить о роли народа в управлении государством и о демократии, если до сих пор не существует прописанной и работающей процедуры отзыва депутатов Госдумы и Мосгордумы. Лишь недавно наконец‑то появилась возможность снимать губернаторов. Это так – вопрос наивный, ответ на поверхности. Место в Думе стоит денег, ребята же вложились в избирательную гонку или проплатили место в списке, будет не по понятиям не дать им отбиться, то есть вернуть вложенное да еще и чуть‑чуть подняться, а тут взять и отозвать, нехорошо.

Реалии подтверждают мою мысль о законах и понятиях.

Продавались не только места в Думе, губернаторские кресла, но и чиновнические должности. Но здесь я, наверное, не прав, нузачемжетаклинейно, может быть, этобыли подарки ко дню рождения от друзей или расплата за оказанные услуги. Ведь можно же было, скажем, проявить себя на государственной службе. Да что‑то мешает – цинизм.

Цинизм во всем. Во власти находятся люди, которые ельняшку на груди рвут, что они за частную собственность за бизнес, только вот стыдливо забывают назвать фамилии пятнадцати конкретных собственников.

Верхом цинизма для меня был поход во власть господина Потанина, который недолго был вице‑премьером правительства.

Сопровождавшие его в поездку в Японию вернулись с круглыми глазами, еще никогда столь жестко не лоббировались интересы конкретной компании.

Логика спекуляции в стиле МММ была присуща и правительству, ничем иным объяснить игры с ГКО нельзя. Вся страна управлялась наперсточниками всех мастей. Они не умели создавать ничего, кроме схем по размыву, отмыву, отбору. Правила спекуляция во всех своих проявлениях.

До сих пор я не услышал ответов на элементарные вопросы, как случилось, что алюминиевая промышленность, нефтяная, цветная металлургия и многие другие, над созданием которых трудились поколения наших граждан, оказались собственностью абсолютно откровенных конкретных пацанов – от Измайловских до Черных? Это что же, благодаря их высочайшему интеллекту, что ли? И почему нас призывают с этим сейчас смириться?

Кризис 1998 года анекдотичен по поведению главных героев. Ельцин, дающий руку или что‑то там еще на отсечение, что дефолта не будет, Кириенко, после всего случившегося умчавшийся на Большой Барьерный риф бороться со стрессом. Толпы людей, готовых разорвать всех вокруг, и куча подонков, ворующих деньги, оказывая услуги по вытаскиванию денег из банков за половину вклада. Никого так и не посадили, из этого кризиса и стабилизационного займа образовалось несколько крепких чиновничьих состояний, и все всем сошло с рук, и даже в обществе об этих гражданах говорят как о вполне приличных людях.

Ни в коей мере я не призываю во всем винить нынешних правых, просто необходимо четко осознавать их роль в формировании олигархического капитализма, который, в свою очередь, не имеет ничего общего ни с рыночными механизмами, ни с институтами демократии. Очень смешно наблюдать, как общественное мнение ну почти бесплатн(пытается нарисовать Ходорковского правым и демокра том. Вот уж не угадали. У олигархических состояний не; убеждений, есть интересы.

Кстати, о роли олигархов в дефолте известно немного, а ведь для большинства из них он был спасением. Очевидно что узнали эти граждане о решении правительства не из газет и не бросились в банки спасать свои сбережения.

Взгляды олигархов не совпадали. Фридману дефолт был не нужен, «Альфа‑банк» работал нормально, а вот для Гусинского и особенно для Ходорковского был жизненно необходим. У Гусинского не пошел проект со спутником, и общий долг висел за 50 миллионов долларов, да и общая картина его финансового самочувствия была удручающей. Ходорковский искал дефолта как спасения. «Менатеп» находился в очень плохой форме, обслуживая интересы Ходорковского и К. по захвату разнообразных активов, в частности «Апатита», он оказывался жертвой, так как эти активы повисали на нем мертвым грузом, реально не работая. Наличие госсредств на счетах позволяло крутиться и перекручиваться, создавая пирамиду заимствования, которая к моменту кризиса достигла 70 миллионов долларов.

Конечно, кризис 1998 года вытекал из всей логики гайдаровско‑чубайсовского капитализма, отличительная черта которого – отсутствие законов, защищающих частную собственность, и механизмов, их воплощающих. А законы, которые и были, ни в коей мере не являлись обязательными для всеобщего исполнения. Вместо перехода экономики от социалистической плановой к капиталистической рыночной, по возможности социально ориентированной, произошло относительно плановое разрушение прошлого и разграбление его обломков, но никак не создание свободного, но регулируемого законом рынка.

Передача основных отраслей в руки олигархов наделила их такой экономической силой, что они просто поделили Россию на зоны влияния вертикально интегрированных сырьевых компаний, картельно, иногда и монопольно диктующих цену на энергоносители, что зачастую определяет благосостояние всего региона.

Очевидно, что и вся региональная власть не могла не зависеть от реальной финансовой силы в стране. И тем не менее на этом фоне продолжали существовать государстенные обязательства, и их надо было выполнять, а денег, как уже отмечалось раньше, собрать не удавалось, олигархи если и платили, то мало и по схемам. Оставалось только занимать, угарно, лихорадочно, а когда мыльный пузырь лопнул, то все свои долги государство переложило на cвоих граждан, совершив колоссальное по своей подлости деяние.

Не во всем виноваты правые, но так уж получилось, чти они оказались замешаны практически во всех схемах, а из‑за собственной болтливости и нежелания признавать собственные ошибки пытались еще и найти светлые моменты в августе 1998 года, предложив замечательную по своей глупости формулировку: так ведь после дефолта какой был подъем, и пришлось расплачиваться за привычку жить не по средствам.

Эти фантастические слова я слышал и от Чубайса, и аи Кириенко и всегда удивлялся мудрости и справедливости этого изречения. Да, жили не по средствам, только, извините, кого именно лидеры правых имеют в виду? Народ, то есть нас, обывателей? Или 2500 российских граждан, счастливо обзаведшихся первоклассной собственностью нщ южном берегу Франции, а среди них есть и чиновники. О ком речь – об отдыхающих каждый год в Куршавеле и Монако, милых горнолыжниках, яхтсменах, внезапно разбогатевших сразу до, а чаще во время государственной службы?

После вопиющей близорукости правых довольно сложно им было рассчитывать на поддержку граждан, поэтому и зацепились на первых выборах за рейтинг Путина, а вот вторыми выборами вышел конфуз.

Несмотря на очевидную экономическую несостоятельность правого курса, который неправомерно называют капиталистическим, а он, очевидно, является чиновничье‑олигархическим, то есть не свободным рыночным, оставались иллюзии о замечательном обаянии Бориса Ефимовича и феноменальных организаторских способностях Чубайса.

Если сказку про обаяние Немцова легко проверить (действительно, Борис Ефимович видный джентльмен девушкам нравится), то вот Чубайс, конечно, удивил.

Идеология – это не главный вопрос российской партии. Если вы возьмете политические программы всех основных политических движений и не будете подглядыват на обложку, то у вас возникнет ощущение, что все говорят об одном и том же, не имея на самом деле никакого представления о том, как реализовать свои тезисы.

Всем хочется свободы, демократии, социальной защищенности, можно продолжать…

Поэтому не пытайтесь найти отличия по программным документам. Не в них суть.

Партия – это общий бизнес, а в случае правых еще и приятное времяпрепровождение.

Главный вопрос – это финансирование и отношение к президенту, так как оба фактора тесно связаны. Если президента любишь, да еще и он тебя, тогда можешь быть уверен – деньги будут.

СПС превратился в кружок друзей, повязанных общим чиновничьим провалом, но уровень их связей во власти остался очень высоким, да и олигархи чувствовали к ним прямую симпатию.

Немцову всегда казалось, что он человек деловой, да и у всей либеральной тусовки существовал культ бизнеса как высшего организующего начала, поэтому им казалось естественным внедрить корпоративные технологии в политику. Сама идея даже привела к созданию целого клуба самовлюбленных менеджеров 2015, пафосно убежденных, что их корпоративный опыт способен спасти Россию.

Почему‑то человек с деньгами зачастую наивно думает, что он во всем разбирается, как будто состояние делает его мудрее и умнее. Неужели так сложно понять, что гигантское состояние у человека в России, как правило, свидетельство его умения хапать в условиях воровского беспредела, ну, может быть, в крайнем случае, свидетельство лишь его умения зарабатывать деньги. Как очень точно заметил Григорий Явлинский, правда, по поводу Каспарова: Гарри думает, что он чемпион мира, а он чемпион мира только по шахматам.

Даже очень хорошие корпоративные менеджеры отнюдь не становятся политиками, но вот давать советы они оожают. Очевидно, что просто так Немцов не готов был эх выслушивать. С его точки зрения, независимость партии определялась широким кругом спонсоров. Эту идею ему удалось продать, и действительно солидное число олигархов скинулось, отнесясь к СПС как к довольно рискованному бизнес‑проекту. Однако Борис Ефимович оказался к этому не готов, ведь одно дело – собрать деньги, а вот совсем иное – их грамотно использовать.

Партийное строительство дело кропотливое, особеннс когда оно строится не на идеологии, а на некоем миссионерском порыве, когда, приехав в город и найдя сравнительно молодого симпатичного бизнесмена, надо моментально назначить его партуполномоченным.

Очевидно, что многим мелким бизнесменам интересно потусоваться с известным московским политиком, но вот финансировать региональное отделение они не могут, да и не факт, что они годятся для партийной работы.

Казалось, что проблемы решит Чубайс со своей командой, так как вместе с ним подтянулся весь правый политбомонд, задействованный до этого в разных проектах.

Даже Кох соизволил поработать на избирательную кампанию.

Тревожный звоночек прозвенел за полтора года до выборов, когда вопреки логике Шендеровича и Киселева команде бывшего НТВ предоставили возможность выйти в эфир. Сам факт такого появления оппозиционной команды в информационном поле никогда не комментировался никем из УЖК, хотя для меня очевидно, что попытка нарисовать образ Путина как тирана здесь уже выглядела совсем неубедител ьной.

Финансистами (да просто хозяевами проекта) был олигархический колхоз, в какой‑то момент времени разбившийся на два противоборствующих лагеря. Казалось бы, у новых хозяев жизни был шанс доказать, что они смогут построить такое телевидение, чтобы все вокруг ахнули. Первоначальный посыл был именно таким – жесткие разговоры и шапкозакидательские настроения, и самое важное – их убежденность, что бизнес‑то они выстроят.

Результат оказался печальным, очень печальным. Сильнейшая творческая команда в кратчайший срок выдала нагора немалое количество телевизионных проектов, которые позже с успехом шли на других каналах. Однако совершенно бездарная политика хозяев, их невыполнение своих финансовых обязательств вкупе с отрицательными менеджерскими и человеческими качествами Евгения Киселева, который ради сохранения себя на должности всегда был готов пожертовать кем‑нибудь из своего окружения, да и всем окружением, погубили проект прямо на пороге выборов.

РОСКОШНЫЙ УЖИН ОТ ОЛИГАРХОВ, ИЛИ ПРАВЫЕ ОТСТУПАЮТ

Как‑то странно получается, что вся моя телевизионная судьба вертится вокруг еды и ресторанов. Как рождение, так и гибель проектов зачастую происходят именно там. Помню, как во время очередного безобразного поведения акционеров ТВС из‑за их непомерной жадности и непрофессиональности этот проект был убит. Я позвонил тогда г‑ну Олегу Киселеву и поинтересовался, не собираются ли нам хоть изредка платить зарплату, к этому моменту ее уже не платили месяца три. Его реакция меня восхитила: «Володя, вам разве не на что есть, ну давайте я вас приглашу на обед». Я с радостью согласился, пояснив, что приду не один, а вместе со всеми детьми, женой, ну и конечно со съемочной группой и с их семьями. Почему‑то подтверждения приглашения на обед я не получил.

Один из самых важных ужинов в истории с ТВС состоялся в ресторане «Вельвет» по инициативе господина Чубайса. Со стороны журналистов были Евгений Киселев, Марианна Максимовская, Бергман с Жиндаревым, Михаил Осокин, Юля Латынина, Владимир Кара‑Мурза и я. Напротвнас сидела мощная группировка младореформаторов, якобы противостоящая жадным мамутам с Дерипасками и испытывавшая к нам искреннюю симпатию. На встречу был также приглашен и Виктор Шендерович, который вместо себя прислал письмо. Как я узнал позже из беседы с Машей Визитей (тогда его, а позже и моим режиссером), в письме содержалась ведомость, кому и сколько из его группы канал был должен, и вполне ясное указание, что сначала долги надо бы отдать, а уже потом дружеские посиделки устраивать. Если отбросить интеллигентские завитушки, то суть послания была такова – а не пошли бы вы…

Так как я все равно пришел, то решил досмотреть драму до ее логического завершения, но на еду не налегать. Был какой‑то вопиющий дисбаланс между бедственным положением людей, многие месяцы не получавших зарплату, и изощренной буржуазностью места и меню. Я понимаю, что со стороны люди, работающие на телевидении, выглядят зажравшимися котами, и грамотно вброшенная в СМИ информация о зарплатах так называемых звезд лишь закрепляет этот образ. Не собираюсь оправдываться. Это тема отдельной беседы. Просто уверен, что такие вопросы правомерны, лишь когда речь идет о народных деньгах, то есть о бюджетных, в любом другом случае это касается лишь работника и работодателя.

Даже в глубоко коммерческих телевизионных структурах количество совсем не высокооплачиваемых сотрудников очень велико. Пропорция 300 к 1 недалека от истины, и когда не платят одному узнаваемому лицу, то ведь и тремстам работникам не в экране тоже ничего не дают. Так что не надо ненавидеть и завидовать всем подряд. И вот сидим мы как две армии – напротив друг друга, и между нами стол, который мы вольны накрыть по своей прихоти, ограниченной лишь меню. Последние несколько лет принципиально изменили манеру отдыхать нашего народа, особенно его псевдопродвинутой верхушки. Теперь застолье начинается с умничания на тему вина, граждане, воспитанные на особенностях вкусовых различий между ливерной колбасой за 56 или 64 копейки, неожиданно превратились в утонченных ценителей вина. Хотя вкусовые колбочки так и не заработали, но на их место пришло покручивание бокала, поцокивание языком и прищуривание глаза. Беседы о сомелье напоминают сцены из дурных шпионских фильмов с произнесением пароля и откровенным непониманием того, о чем, собственно, идет речь. Если бы нувориши вместо упоминания года сбора и местности произносили: «Продается ли у вас шкаф славянской работы?» – то ничего бы не изменилось, по крайней мере для окружающих.

После измывания над сомелье речь дошла до заказа еды. Я уже и не вспомню, кто что ел, да и не это важно, любопытнее вспомнить разговоры. Нас всех поразил Анатолий Борисович Чубайс. Он начал с того, что, конечно, мы сами во всем виноваты, и продолжал в том же духе, мои коллеги пытались возражать, но это было скорее эмоционально, чем логично, дискуссия принимала все более жаркий характер, что отражалось как на количестве выпитого, так и закусанного. Не подумайте – до смерти никого не закусали из участников, просто съели немало. По‑видимому, желая нанести удар по кошельку олигарха хотя бы таким образом. Меня постепенно охватывала колоссальная злость, я никогда не был поклонником Чубайса, мало этого, считал и считаю, что долги надо платить. Олигархический колхоз же выступал с позицией, мягко говоря, сомнительной – мы никому ничего не должны. В своей жизни я уже не раз сталкивался с такого рода подходом и не привык воспринимать это как данность. Бергман и Жиндарев, как и госпожа Латынина, пытались апеллировать к чувствам Анатолия Борисовича, указывая на идеологическую близость и любовь к демократическим ценностям. Меня же в этой ситуации интересовали сугубо прагматичные вопросы. Моя группа отработала уже несколько месяцев без зарплаты, если это был субботник, то об этом надо говорить до его проведения, а не после. Месье Чубайс осаждал Кремль и все ждал некоего тайного знака от ВВП, а знака все не было. Вот уже и олигархический колхоз раскололся на два, и войны между ними бушуют, и один чудо‑колхозник говорит другому, а ну продай или уйди, а второй отвечает ему: да сам ты уйди, правда, денег у меня нет. А Чубайс все ждет ответа от Путина, а тот все не собирается в этом проекте участвовать. Проект ТВС является ярким примером абсолютной беспомощности и редкой жадности олигархов. По прошествии времени фиаско пытаются придать политический оттенок, так нынче модно, я же вижу в нем в первую очередь обычный управленческий крах. Весь подход олигархов был порочным. Они решили, что сейчас всех научат делать телевидение как конкурентов, так и ту высокопрофессиональную команду, которая досталась им случайно. Было довольно много трагикомичного в истории ТВС, и попытки олигархов привнести собственное понимание в нашу работу, когда за безумные деньги нанимались люди, с хронически печальными выражениями лиц опрашивавшие всех нас о том, как мы видим канал, и пытавшиеся научить нас жить. В какой‑то момент, бесспорно, во время очередного кофе‑брейка с неприемлемыми для меня, но обязательными для того рода случаев печенюшками я не выдержал и сказал Олегу Киселеву: уважаемый, мы же не учим вас, как пилить бюджетные деньги, так вот и вы нас не учите тому, что мы умеем, а вы нет. Но они не могли остановиться и продолжали разрывать коллектив и обещать, обещать и еще раз обещать, что вот‑вот зарплаты будут выплачены.

Во время исторической беседы с Чубайсом и К. передо мной стояла простая задача – выбить долги, и вся лирика меня не интересовала. В конечном итоге я предложил АБЧ простой и ясный механизм, по которому он мог оплатить хотя бы половину, приходящуюся на его часть колхоза. Идея была не сложной: демократы покупали у нас свою часть долговых обязательств и дальше уже сами имели дело с Дерипаско и К. Юля Латынина пришла в восторг, АБ сказал, что это возможно, но уже в самом конце беседы, когда по вредной привычке я подвел итог нашего разговора, Чубайс изменил свою позицию, сказав, что подумает об этом предложении, не указав сроков ответа. Такой подход для меня был абсолютно неприемлем, о чем я и сказал, подивившись необычайной гибкости взглядов железного АБ. Чтобы подтвердить всю серьезность своих намерений, я попросил отдельно счет за себя и после некоторой борьбы с официантом его получил и оплатил. Не то чтобы эти деньги спасли голодающих сотрудников канала, но хотя бы я себя не чувствовал обязанным. Мой жест был очень горячо поддержан Юлией и Марианной и с негодованием был воспринят Бергманом и Жиндаревым. Борис возмущался, что я хочу остаться чистеньким и этим своим поступком ставлю всех в неловкое положение. На самом деле в неловком положении оказался бы я, если бы у меня не нашлось достаточно денег расплатиться по счету, но, к счастью, на «Серебряном дожде» всегда платили исправно. До сих пор не понимаю, что помешало этим господам расплатиться за себя? Хотя они не работали на радиостанции, и я не исключаю возможности полного отсутствия у них денег.

Таким образом, накануне предвыборной борьбы олигархи лишили себя возможности участвовать в медийной составляющей избирательного процесса.

Одна из причин в жесткой направленности Чубайса только на одну точку зрения – эспээсовскую. Кроме того, он не смог выполнить не только все финансовые обязательства, но хотя бы свою часть. Скорее всего, и не желал, привык, что все в конечном итоге происходит по его усмотрению, поэтому полностью проиграл ситуацию. Он не может быть в колхозе никем иным, кроме председателя. Незнание сельского хозяйства не помеха.

Такой вот человек – убежденный большевик. Когда Борис Немцов сказал мне, что третьим пойдет Чубайс, я огорчился. Да и сам Борис, хотя и пытался себя убедить, что все будет хорошо, выглядел расстроенным.

Нато было несколько причин. Во‑первых, ни о какой оппозиционности Чубайса не может быть и речи. Как в отношениях Немцова и Ельцина превалировал психологический аспект отец‑сын, так в отношениях Путин – Чубайс царил и продолжает царить глубочайший комплекс вины.

Напомню, что после поражения Собчака на выборах мэра Питера Путин не остался в команде победившего Яковлева и уехал в Москву, где в то время уже обитали многие из его давних знакомых. В частности, Алексей Кудрин, у которого он поселился, как утверждает легенда, на кухне. Алексей обратился с просьбой тоже к питерцу – Чубайсу, возглавлявшему тогда Администрацию президента Ельцина, о трудоустройстве Владимира Владимировича, однако Чубайс отказал.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Путина, если бы не протекция Павла Бородина, который и взял будущего президента России к себе, в управление делами президента, заведовать международными контактами.

Должно быть, поэтому так многое прощается и Бородину, и Кудрину. Путин помнит добро. Во время интервью я спросил Алексея, обращается ли он к Путину на «ты», покраснев и очень застенчиво улыбнувшись, министр финансов ответил: «Только когда мы с глазу на глаз».

Если бы на этой истории злоключения Чубайса закончились, то это было бы еще полбеды, но и в момент обсуждения кандидатуры преемника Анатолий Борисович был категорически против Путина.

Все вместе привело к тому, что теперь без благословения президента Чубайс, по‑моему, не сделает ни одног шага.

Очень точно и зло это сформулировал Немцов: Чубайс любит Путина вплоть до потери сексуальной ориентации.

Именно поэтому никогда и не прозвучала внятно позиция Чубайса по конфликту с НТВ, дай по делу Ходорковского дальше намеков и многозначительного задирания подбородка не пошло.

Такая позиция Анатолия Борисовича, да еще его нахождение в первой тройке моментально превращало СПС в пропрезидентскую партию, на реальную критику сил и смелости не хватило, да и не за что было критиковать. Ведь в экономической части и так царили воззрения Гайдара – Чубайса, а в деле Ходорковского все заняли насупленную, но не активную позицию, что не могло не сказаться на размытости избирательной кампании.

Конечно, СПС пытался использовать в кампании опыт 1996 года, только вот не было ни своего Ельцина, ни прежних финансовых и административных ресурсов, какие‑то были, но недостаточные в силу изменившегося времени.

То, что Немцов совсем не Ельцин, стало ясно осенью перед выборами, когда на одной из встреч в Кремле Путин сказал лидеру парламентской фракции: «Борь, ну ты со своими бабами разберись». Именно тогда все газеты смаковали подробности личной жизни Немцова.

Не могу сказать, чтобы Немцов и тем более Хакамада не старались победить на выборах – они отработали себя, на износ, особенно Ирина, выложившись полностью.

Партия ей особо и не помогала, и она мне жаловалась, что ей реально трудно и помощи немного. Просто они уже не многое могли. Рычаги управления подобрали под себя функционеры Чубайса – Кох с Гозманом и Трапезниковым, и внутри команды были колоссальные разногласия.

Какие только идеи не рождались – и пригласить известных персонажей, и проводить концерты, ну и конечно, чшая – тот самый злополучный ролик. Вот уж апофеоз трыва от реалий. Такое могло родиться только в мозгу людей не имеющих о России ни малейшего представления.

Поражение оказалось оглушительным, растаптывающим, унизительным. Весь пафос Чубайса улетучился, провалился наивный расчет, что его рейтинг потянет за собой рейтинг СПС.

Избиратели голосовали не против капиталистического пути развития, а просто они перестали верить лидерам СПС, справедливо ассоциируя их с олигархами, а не с рынком и демократией. Усилия правых не дали улучшения жизни – это люди осознали, но вот признать этого не умеют и не хотят, а от них ведь этого ждали.

Правые попытались под конец дистанции совсем вернуться копыту 1996 года, выбрав в качестве народной страшилки «Родину» и Рогозина, небезосновательно обвиняя их в националистическом уклоне. Даже на передаче «К барьеру!» Чубайс почти что покаялся за приватизацию, но было уже поздно.

Людям хватило извиняющегося Ельцина при прощании с народом в канун Нового года, да и Рогозин на фюрера не тянет, уж больно розовощек да упитан.

Хотя в передаче «К барьеру!» практически перед выборами Чубайс вырвал победу у Рогозина на последних минутах, однако крах на выборах был окончательным.

Пережить такое поражение очень тяжело, тем более что Немцов, Хакамада и многие другие привыкли быть в том или ином виде во власти и не очень‑то знали, что делать теперь.

Привычная жизнь закончилась, и как быть в новых условиях, не очень‑то и понятно.

Бежать объединяться с другими неудачниками невозможно, не примут, да и к кому бежать и с кем. Вдруг выяснилось, что за СПС ничего не стоит. Олигархам эффективнее решать свои задачи через проправительственные, но прошедшие в Думу партии, а власти нет никакой нужды в таких слабых и аморфных правых. Тем более что кого могли, пораскидали по министерствам.

Лидерам пришлось определяться. Хакамада не выдержала засилья РАО ЕЭС и откололась, да и Немцов ушел бизнес, хотя честнее это было бы называть лоббизмом.

Даже с трудоустройством Бориса Ефимовича и то вышел казус. Пошел он работать в нефтяной концерн к Игорю Линшицу, который тоже проиграл выборы, только он пытася попасть в Думу по региональным спискам КПРФ. Вот судьба – ярый рыночный пришел на работу к красному олигарху Линшицу, который, правда, нигде так и не смог объяснить, в чем же суть его коммунистических взглядов, коих он не был замечен до выборов. Правда, не только он – неожиданно коммунистом стал и Сергей Доренко, должк быть, лондонским ветром надуло голову.

Хакамада ушла в оппозицию, и от болтологической трясины ее потянуло в сторону уж хоть какого‑то действия, и она оказалась среди кандидатов в президенты и выступила очень ярко, хотя и без малейшего шанса на успех.

Признаться, меня огорчило, что наряду со справедлив вой критикой она предлагала очень непрозрачные методь изменения жизни в стране. Это общая проблема России – критикуем лихо, предлагаем чушь.

Забыв довольно мягкую кампанию против Путина, и Борис, и Ирина стали резко выступать против него, что тоже выглядело довольно странным, учитывая недавнюю лояльность.

Все‑таки в СПС последнего созыва уже не было жизни! если не считать походы Бориса Ефимовича в народ. Какие выборы подряд, а новых лидеров не появилось, одни и те же лица, им всем глубоко за сорок, и жизни современного российского предпринимателя они не знают, а вот об олигархических тусовках рассказать могут многое.

Не случайно лидеры правых теперь тянутся, как к наркотику, к тому, чего у них нет, но без чего им там так тяжело существовать. Я не про деньги – благодаря мужу у Ирины все хорошо, а Борис получает на новом месте работы, но адреналина‑то ведь это не дает.

Вот и отправляется Немцов на Украину за шумом толпы, за народным признанием, за возможностью снова почувствовать себя востребованным. Но, понимая законь бизнеса, критика его звучит мягко, с намеком на готовнс к конструктивному диалогу, чтобы не закрылись двери, в которые еще надо будет не раз постучать.

Хакамада же тяготеет к романтике, только находит ее не там, уж больно от лимоновцев душок идет. Надеюсь, что Ирина Муцуовна это почувствует и вовремя отойдет, чтобы своим по‑прежнему высоким личным авторитетом не поддерживать недостойных людей. Я очень хорошо отношусь и к Борису, и к Ирине, считаю, что они – целая эпоха в нашей жизни. Хотелось бы, чтобы они вернулись в публичную политику, но им надо немного остыть – оглянуться вокруг, если угодно, апгрейдиться и понять, что народ очень сильно отличается от их представлений о нем.

А вот беды Чубайса продолжаются, кажется, что все мифы о нем должны рухнуть. Вот уже и РАО ЕЭС вызывает не вежливую критику политических оппонентов, а жесткий ор обесточенных граждан. Ничего удивительного в этом нет, обычная метода правых.

Классово близкие и лично преданные оттеснили профессионалов‑производственников.

В результате идей миллион, непрофильные активы, зарубежная экспансия, наполеоновские планы, только вот пятая точка голая. Нет, не у команды управленцев, там все хорошо, а в производящем секторе. Аварии одна за другой.

Хорошо, что есть под рукой Аркадий Евстафьев, в очередной раз назначенный козлом отпущения и принесенный в жертву.

Могут и не говорить, что на замену устаревших трансформаторных станций средств не хватает, а вот на свой самолет всегда найдутся. Ну и конечно, любому, кто сталкивался со структурами РАО ЕЭС, не надо говорить о запредельном уровне вымогательства, так что использование служебного положения – это отличительная черта как российского человека в целом, так и правого в частности.

Меня очень огорчила мелочность Чубайса. Когда скоропостижно и как‑то нелепо скончался Анатолий Собчак, я позвонил его вдове Людмиле Борисовне Нарусовой. Так получилось, что после возвращения Анатолия Александровича на родину мы с Сашей Гордоном пригласили его на передачу «Процесс», где он блестяще выступил. Позже я неоднократно встречался и с ним, и с Людмилой Борисовной.

Так получилось, что последнее интервью у Анатолия Александровича, совсем незадолго до его кончины, тоже брали для канала ТНТ, поэтому я просто не мог не позвонить, когда узнал о трагедии.

Людмила Борисовна сказала – приезжай, и я оказало в Питере. Купив цветы, я пришел к дому. Народу было мне го, а на прощании – весь Питер.

Был и Путин, и многие люди из команды Собчака. Мен поразило, что даже там продолжались какие‑то разговорь переговоры, шли политические терки, сновал мохнатоухи Березовский. Я знал многих, и во время бесед они меня спрашивали, когда я возвращаюсь в Москву. Я сказал, что вылетаю вечером. «Да ладно, давай с нами, Толя взял его самолет». Из беседы выяснилось, что большую часть московского десанта, как и самого Чубайса, дocтaвил самолет РАО ЕЭС, как, впрочем, и цветы были закуплены централизованно. Не сомневаюсь, что Чубайс просто подгадал важную деловую встречу к похоронам, но меня передернуло от отвращения.

Насколько благороднее их всех смотрелся Стас Садальский со своим купленным на собственные деньги букетом, пришедший проститься с после ним романтиком российской политики.

Маленькая деталь: конечно, вылет нашего рейса задержали, ведь надо было отправить самолет РАО ЕЭС, так что регулярные полеты могут и подождать, паны торопятся.

ЧЕЧЕНЦЫ

Именно с появлением в Верховном Совете Руслана Имрановича Хасбулатова Москву наводнили чеченцы. До этого про них ничего особенного и слышно‑то не было, но репутацию они завоевали себе быстро, в частности тем, что на стрелы за них приезжали менты. Славянские начали с ними войну, имена воров и авторитетов знали все, а подвозить угрюмых кавказских парней таксисты боялись, на взгляд определить, кто есть кто, еще не могли и на всяки случай спрашивали: «Ты, случайно, не чечен? Нет, ну тогда садись».

Молва опережала их деяния, чего только о них не рассказывали: и стреляют с двух рук, и страшно дерзкие, и с гор приезжают дивизиями, и законов никаких не приемлют.

Особенно меня удивляли рассказы о чеченских авизовках, все‑таки как‑никак финансовые документы, а вот уж на банковских гениев эти граждане не походили.

Чеченцы были повсюду, вдруг оказалось, что у всех есть друзья или знакомые из Грозного.

Одно можно сказать точно, что интересных персонажей среди чеченцев было и осталось великое множество. В 2004 году я познакомился с человеком, которого все окружающие называли просто Абу‑Малыш. Прозвище было в тему. Внешность впечатляющая: два с небольшим метра рост, широченные плечи, мощная голова. Ему совершенно не было нужды, играя в большой теннис, брать ракетку – ладонь выглядела шире.

Абу говорил тихим голосом, очень вежливо и на хорошем русском языке, надо отметить, что большинство чеченцев говорили по‑русски хорошо, практически без акцента.

Вспоминая лихие годы, он рассказал, как столкнулся с Отари Квантришвили. Сначала к Абу зачастили гонцы, выясняя, кто у него «крыша», и предлагая немедленно свои услуги. После их полетов из окна появились посыльные рангом повыше, но, проделав тот же путь, поняли, что придется звать старших. Так в офисе Абу появился Отари.

Отечески приобнял его и сказал: «Ты мне нравишься, давай, чтобы я мог что‑то своим пацанам сказать, ты пусти меня в дольку, малую, процента на два».

Ответ Абу вошел в историю: «Конечно, Отари, с радостью, только, чтобы и я мог что‑то своим ответить, ты меня тоже на два процента впусти». Отари рассмеялся, и вопросов больше не возникало.

Чеченцы в какой‑то момент просто гуляли по Москве, как по буфету, ногой открывая любые двери и вызывая колоссальную неприязнь. Должно быть, поэтому и все, что происходило уже не в Москве, а у них на родине, воспринималось если не со злорадством, то, по крайней мере, спокойно. Никто тогда особо не задавался вопросом, правильно ли поступили, вводя войска в Чечню, тем более что перед этим была какая‑то непонятная история с нашими танкистами, нанятыми какими‑то чеченскими политиками и noпытавшимися захватить Грозный. Кончилось все плачевно.

Долгое время чеченская кампания воспринималась как нечто далекое и чуждое. Сами чеченцы во всем виноваты. Дикие они какие‑то, танцы у них жуткие, Дудаев – прямо весь опереточный генерал, в Москве они беспредельничают. Да ну их, в самом деле, вот Сталин – молодец, в три дня всю чеченскую проблему решил.

Такой ход мыслей был очень популярным. Все искренне верили в боевую готовность Российской армии, тем более что лучший министр обороны, как говорил о Грачеве Ельцин, обещал решить поставленную задачу силой двух десантных полков.

А потом начался беспросветный мрак. Во время первой чеченской кампании стало ясно, что армия у нас хороша на парадах. Война должна быть быстрой и победоносной либо справедливой – ни того ни другого в данном случае не было.

Все оказалось ужасно плохо и как‑то грязно, солдаты, голодные, ободранные и забитые, офицеры, постоянно говорящие о предательстве своих командиров.

Чеченцы, появляющиеся ниоткуда и наносящие разящие удары, политики всех мастей, наживающие на этом политический капитал.

Постоянные рассказы о каких‑то белых чулках – снайперах из Прибалтики, потом украинцы и, наконец, арабы, отрезающие нашим солдатам головы.

Уже не хотелось вдаваться в подробности, выяснять, кто прав, кто виноват, есть ли среди чеченцев те, кто за нас, или все против. Уже забылось, что Россия собственными руками подготовила главных полевых командиров, и в частности Басаева, научив его воевать, правда, для своих целей, когда военные подразделения конфедерации горских народов вторглись с территории России в Абхазию, и как чеченцы и арабы повоевали на стороне Азербайджана во время конфликта в Нагорном Карабахе, но вернулись оттуда несолоно хлебавши, а Басаев так и вовсе еле избежал плена.

Все это уже страницы истории. Политики до сих пор считают, что если бы Ельцин принял Дудаева, когда тот перед началом первой войны просился на прием, и дал ему очередное воинское звание, то никакого бы конфликта не было, и что напрасно вывели оттуда войска, оставив значительные запасы оружия, и напрасно не отрезали равнинную часть от горной.

Все верно, наверное, так оно и есть. Но для меня чеченская война не о праве нации на самоопределение, потому что это довольно порочный и сильно устаревший лозунг, который политики всегда используют, когда им это надо, и тут же забывают при изменившихся обстоятельствах. Как, например, Америка, которая, победив Ирак, моментально забыла о курдах, которые давно мечтают о своем государстве, но поскольку оказываются задействованы интересы одного из основных партнеров США в этой части света – Турции, то вопрос вежливо обходится стороной.

Вот чего я совсем не могу понять в этой затянувшейся чеченской драме, так это то, как случилось, что когда погибло уже 160 тысяч чеченцев, и десятки тысяч наших солдат, и десятки тысяч славян, ранее проживавших в Чечне, а даже случайно не пострадал ни один бензовоз, и ни метр нефтепровода, и во время любых, самых ожесточенных боев нефтяной бизнес продолжался.

Если бы не было Чечни, появилась бы какая‑нибудь иная жертва, но уж больно этот народ подходил для выбранных задач, уж и нефть есть, да и воюют хорошо, а значит, кому война, а кому мать родная. И ведь сколько уже лет процветает этот бизнес.

Как мудро заметил Ельцин: «А черт его знает, куда делся этот миллиард на восстановление Чечни». Думаю, что он даже Москву не покинул, весь попилили.

Власть предала чеченцев многократно. Сначала забыла о том, что они граждане России, и развязала против них абсолютно неправовую войну. Потом, позорно не дав своей армии победить, проморгала штурм Грозного и бросила солдат погибать. Потом подписала пораженческий мир. Вот тут уже вовсю заработал Березовский, и Лебедя придумавший, откуда‑то замечательно подружившийся с чеченскими полевыми командирами и себя не забывший.

Но с Березовского что возьмешь, про него все ясно, а вот разговор Басаева с Черномырдиным потряс многих.

Захват больницы в Буденновске, запрет спецслужбам отработать свою программу и под конец трансляция разговора премьер‑министра России с бандитом Басаевым.

Точка. Именно с этого момента начинается эпоха торговли людьми и использования заложников для решения политических задач. Российская власть сломалась, оказалась слабой, пошла на уступки, стало ясно, что ее можно прогнуть, а Россию унизить.

Поражение в первой чеченской войне не могло не обернуться страшным позором России, плевком в ее лицо, а поведение чеченцев в Республике Ичкерия до сих пор подробно нигде не описано. Наши правозащитники привыкли, и справедливо, возмущаться действиями федеральных сил, захватом и исчезновением людей, преступлениями. Военная прокуратора неадекватно и медленно, но все‑таки реагирует. Я имею в виду не только дело Буданова, но и несколько сотен других.

Кстати, во время войны в Афганистане ни одного американского солдата не осудили, и только в Ираке начались процессы, и то очень гуманные по отношению к своим, хотя полихачили союзники и против мирного населения немало. Но вот ни разу я не слышал от правозащитников о геноциде по отношению к нечеченскому населению во времена правлении ичкерийцев, не слышал я возмущения ни по поводу практически всех русских девушек, подвергшихся сексуальному насилию, ни по поводу зверски убитых священников. Это не значит, что я во всем вижу финансовую подпитку Березовского. Вовсе нет, начинают играть иные механизмы. Правозащитники защищают не конкретных граждан и их права, а всех, кто против России. Мир для них черно‑белый, и если уж они решили, что Ельцин – это зло, то тогда Чечня – это добро. Довольно примитивная и порочная логика, но часто встречающаяся в России. Примерно из этой же логики исходит и Валерия Новодворская, считающая, что все мы должны покаяться перед чеченским народом и на коленях вымаливать прощения. Новодворская идеализирует Дудаева и не очень хочет вникать в печальный расклад сил на Кавказе.

А там все просто, и власть наша проявила себя как абсолютно преступная, да и чеченские бандиты, пригласив к себе сброд со всего мира, оказались не лучше.

Точнее было бы признать, что первая чеченская война велась правящими кланами как России, так и Чечни вопреки воле и интересам российского и чеченского народов.

Было бы несправедливо, упрекая правозащитников, забывать об очень важной составляющей их деятельности. Естественно, вскрывать нарывы необходимо, и личного мужества им не занимать. Если учитывать все ужасы царившего тогда порядка, то особенно значимым выглядит поступок Анны Политковской, приложившей усилия для спасения дома престарелых, где жили наши старики.

Так же Россия предала и своих союзников, ведь на стороне федеральных войск воевало много чеченцев, и многие села, особенно равнинной части, поддерживали Россию, всегда и последовательно выступая против Дудаева. Очень многие чеченцы, проживающие в России, отказывались платить дань на войну присланным комиссарам от бандитов и вступали в прямую конфронтацию с ними. Так, Джабраиловы стали кровниками с Басаевым, не только не поддерживая бандитов, но и принимая активнейшее участие в Деятельности и финансировании батальона «Запад», которым руководит герой России Какиев.

В Москве мы вообще почти ничего не знали о чеченцах, которые воевали против Дудаева, иногда проходили слухи о том, что кто‑то перешел на нашу сторону, но планомерная Разъяснительная кампания не проводилась. Проще было красить одной краской. Какиев этому мешает, да и все его бойцы тоже.

В Чечне его называют Байсангур – так звали последнего воина имама Шамиля, у которого не было одной руки и Ноги, его привязывали к седлу, и так он воевал с царской армией во время кавказской кампании XIX века. У Саид‑Магомеда нет руки и глаза, он их потерял во время неудавшееся покушения на Дудаева. Я спросил его, как это произошло, он объяснил, что стрелял из гранатомета, а когда закончились снаряды правильного калибра, он взял те, чти были, но они не доходили взрывателем до бойка. Он стал вручную, отверткой запускать их, но один взорвался в руках.

Сайд‑Магомед – бог войны, он воюет всю свою жизнь, начиная со службы в армии, он никогда не изменял присяге и всегда оставался верен России. Весь его батальон состоит из таких же бойцов, с ним нельзя договориться – он идейный, он за Россию, его ребята похоронили больше своих товарищей, павших за две войны, чем сейчас числится в батальоне.

В Чечне ходят легенды про Байсангура, про то, как его бойцы отправляются на задание в полной тишине в радиоэфире, и как их командир заговорен от пуль, и как все западники чувствуют, где расставлены засады, и обходят их стороной.

В жизни Какиев не похож на Рэмбо, небольшого роста, щупленький, веселый парень, но те, кто его видел в бою, запоминают это навсегда.

Во время одного из столкновений, начавшегося ночью с боевиками Басаева, Какиев выскочил на мост, по которому банда входила в населенный пункт, и принял бой один. Он стрелял и плакал, так как считал, что все остальные уже погибли, в то утро он положил один более дюжины бойцов. Когда бой закончился, выяснилось, что его товарищи воевали на других направлениях, так что они живы, но, конечно, не все.

Какиев верит клятвам на Коране и не прощает предательства. В Грозном, уже оставленном федеральными войсками, они держали оборону, пока им не пообещали боевики, что всех выпустят из города. Саид‑Магомед не поверил и пробился сам, а ряд ребят поверили клятве на Коране. Потом их тела нашли растерзанными и замурованными в кирпичную кладку в одном из подвалов домов в Грозном. Думаю, что не надо объяснять, что предъявленный за всех погибших кровавый счет был оплачен.

Я не собираюсь заниматься морализаторством. Война, правильно говорил генерал Лебедь, только поначалу глупость политиков, а потом выясняется, что убили Леу, замечательного парня, и за него идут мстить, и вскоре война превращается уже в дело очень серьезных и разозлившихся мужчин.

За Какиева его люди готовы отдать жизнь, потому что знают, что он их не бросит ни в жизни, ни после смерти, они будут отомщены.

У Какиева много кровников, в том числе и Басаев, которого он лично ранил. Об этом бандите он говорит уважительно как о воине, но с презрением как о личности.

Я спросил Байсангура, почему до сих пор они его не взяли, он ответил честно, что в случае столкновения погибнут практически все бойцы с обеих сторон. И замолчал – довольно сложно решать задачу, если она не поставлена. Такой же вопрос я задал во время интервью Ахмат‑Хаджи Кадырову, примерно за год до его гибели. Ахмат‑Хаджи ответил: «Не знаю точно, где он, село знаю, улицу знаю, дом не знаю, знал бы – сам пошел и убил бы».

Этот ответ не вызвал у меня доверия. У воюющих на стороне России чеченцев много вопросов и подозрений, чеченцы в общем постоянно находятся в процессе анализа межродственных отношений и хитросплетения интриг. Это часть их повседневной жизни. Они не верят Кадыровым и многим другим, сменившим окраску, но продолжают верить России. Вместе с тем они все понимают и когда берут очередного боевика, а тот через несколько дней после передачи чеченским властям вновь оказывается на свободе, и когда задерживают выплату денежного довольствия, и финансисты Министерства обороны берут себе процентов по двадцать за посредничество в получении своего же.

Вот таких ребят и их семьи российская власть тем позорным Хасавюртовским договором просто предала, оставив их на расстрел ваххабитам. Но они выжили. И сейчас, Огда встанет вопрос их трудоустройства, будет ошибкой снова их бросить на произвол судьбы. За последние десять т чеченцы постоянно воевали и научились это делать очень хорошо, поэтому грех не использовать эти одни из самых боеспособных частей Российской армии. Почему бы на их базе не создать контрактные спецподразделения как по борьбе с терроризмом, так и по выполнению миротворческих функций в России и за рубежом.

Для большинства россиян чеченец – это террорист, который приносит смерть и боль, их методы неприемлемы и не вызывают никакого сочувствия к политическим целям, которые они преследуют или декларируют.

Если информационную войну во время первой кампании Россия безнадежно проиграла, то вот сами же чеченцы сделали все возможное, чтобы российское общество стало относиться к ним как к врагам.

Есть определенный предел, до которого можно унижать россиянина и страну в целом. Если постоянно поносить нас, объясняя нам, какие мы никчемные, да еще и во всем виноватые, то мы долго молчим, а потом взрываемся. Россия очень большая страна, и, какие бы кровососы ей ни правили, нельзя недооценивать дух людей, здесь проживающих. С какого‑то момента терпение лопается, и вот тогда лучше не попадаться под горячую руку, история XIX века повторяется вновь. Кавказу не перетерпеть Россию, уж больно ресурсы разнятся.

У чеченских сепаратистов был шанс показать, что они понимают под независимостью: показали шариатские суды, похищения людей, наркотрафик, разбои, бандитизм и как результат – поход на Дагестан, а это уже, извините, Россия.

В целях политической борьбы распространялось мнение, что Басаева обманули, что его чуть ли не Березовский на это подбил, что состоялась секретная встреча эмиссаров двух сторон на Лазурном Берегу, во время которой и передавались деньги. Все это был лишь избирательный маневр, направленный на победу Путина, а Масхадов, будучи против, ничего, однако, не мог поделать.

Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, но поход в Дагестан для Басаева был абсолютно логичен, а вот то, что бандитов всегда были отношения с Березовским, никто собо и не отрицал. Ну не мог Басаев отказаться от идеи эмирата от моря до моря, ведь по карте все выглядит замечательно. Русский медведь получил по морде и сидит в своей берлоге.

Татарстан смотрит на Чечню, ваххабизм поднимает голову и в Поволжье, и на Кавказе, так что если чуть затеплится огонек – все заполыхает, вот тебе и исламское государство на территории России. Да под такой проект можно найти практически неограниченное финансирование, а вот осваивать его и отчитываться попроектно боевики научились.

Не угадали, просчитались, наступило другое время, а главное, к войне изменилось отношение внутри России. Воевать уже пошли не мальчики‑призывники, а довольно сильно рассерженные мужчины, и результат стал иной.

Абсолютно правильной была идея импичмента Ельцина за первую чеченскую войну, жаль, не прошла. Но вот вторая война носила уже совсем другой характер, здесь уже не мы к ним, а они к нам полезли. Не надо.

Было много страданий, взрывы домов, «Норд‑Ост», Беслан, но в каждом случае власть, несмотря на миллион недостатков, подлостей, служебных и человеческих преступлений, пересиливала все и задавала правильный, единственно правильный вектор принятия решений.

Во время «Норд‑Оста» было страшно. В этот день я как раз только закончил эфир с Немцовым и Хакамадой, которые вернулись со скандалом из Белоруссии, когда им пытались подкинуть доллары. Передача прошла хорошо, живо, Ирина великолепно рассказывала о происшедшем, так что настроение было приподнятым. В начале одиннадцатого вечера я вышел из Останкина, сел в машину и отправился Домой, по радио передали экстренный выпуск новостей, о захвате театрального центра на Дубровке. Я позвонил Ригорию Кричевскому, тогда возглавлявшему информационную службу, и он попросил приехать, так как новостники могли просто физически не успеть добраться до Останкина. В двенадцать я вышел в прямой эфир и отработал час, читая новости, поступавшие с места события, пока меня не заменила Марианна Максимовская. С этого момента и до завершения, по‑моему, все жили только происходившим там.

Все это по‑прежнему слишком близко, и потому больно. Но я навсегда запомнил этот истеричный призыв к родственникам идти на Красную площадь, проводить митинги умолять власти принять все требования, вывести войска, и лица политиков, бросившихся к захваченному зданию, кто помочь, кто посветиться. Политковскую, несущую воду, Кобзона, выводящего беременную женщину и детей, Хакамаду и Немцова, идущих туда, но Ира зашла, а Борис не пошел. Испугался. Нет, не чеченцев – Волошина, который кричал, чтобы туда не смели ходить.

Борис смелый человек и в чем‑то даже бесшабашный. Он не пошел не из‑за страха за свою жизнь, а так как решил, что не вправе рисковать партией, поскольку именно ее подставляет.

Журналисты стремились освещать все, чем, как выяснится потом, оказывали услугу и террористам, конечно непреднамеренно. Просто ну нет в стране понимания и уважения интересов государственной безопасности, ведь приоритет свободы информации не всегда оправдан.

Не знаю, так ли это, но говорят, что президента все отговаривали от силового решения проблемы.

Наверняка так же, как и потом в Беслане, где многие черты хаоса и неразберихи повторились.

К счастью, не уговорили, я больше всего боялся, чтоИ продавят, заставят пойти на переговоры, как когда‑то Черномырдина, и начнется новый виток террористической войны – раз методы ее оказались эффективными, так почему бы не продолжать их использовать.

Если сравнивать оба трагических эпизода, а еще можнои сюда присовокупить и захват Басаевым Буденновска, то очевидными становятся продажность и никчемность местных милиционеров и сотрудников ГАИ. Они умудрились не замечать «КамАЗы» с боевиками, а позже со взрывчаткой, в Москве оказалось возможным нахождение группы боевиков, регистрация их, а потом и проезд с оружием в микроавтобусах по Москве, а в Беслане так и вовсе милиционер сопроводил машины с бандитами к школе.

Полная неразбериха на первоначальном этапе, излишнее присутствие политиков всех мастей и уровней, откровенно мешающих профессионалам развернуть работу штаба.

Дмитрий Рогозин рассказывал, как он, оказавшись проездом из Южной Осетии в Северную, уже готовился улетать, когда услышал о захвате школы. Бросив все, со своими коллегами из Думы помчался к месту событий и увидел, как боевики детьми выбивали стекла и врывались в школу. Дмитрий Олегович вынужден был первоначально сам возглавить штаб, так как рядом не было никого, желающего принять ответственность на себя. И до третьего сентября так и царила неразбериха в управлении операцией.

Я не сомневаюсь, что в общих чертах так оно и было, правда, Жириновский усомнился, поймав Рогозина довольно изящно: «Как же это вы успели доехать от аэродрома до школы и все это увидеть, вам что, бандиты заранее позвонили?» Рогозин густо покраснел.

Слишком желают наши политики посветиться при любой возможности, а в результате – шум, толчея, потеря драгоценного времени и множество посторонних людей, среди которых всегда оказываются и недоброжелатели или просто перевозбужденные горем люди, от которых больше вреда, чем пользы.

Во время трагедии Беслана я так и не понял, кто были эти люди, вооруженные автоматами, бросившиеся после первых взрывов к зданиям.

С глубоким прискорбием необходимо констатировать неумение оказывать первую помощь и организовывать ее в Реальных боевых условиях. Именно с этим и приходится связывать потери «Норд‑Оста», да и Беслана.

Уроки «Норд‑Оста» извлекли все, и в первую очередь теРрористы, уж так старательно журналисты посвятили сех в детали операции по освобождению заложников, в м числе и в технические, что повторное использование спеЦсредств, в частности газа, было уже невозможно.

В передаче «К барьеру!» мы были готовы в любой момент выйти в эфир и в среду собрали гостей. Я хорошо понимал, что рейтинг будет сумасшедшим. Ко мне подошел один из участников, депутат Мосгордумы, ветеран‑альфовец Сергей Гончаров. Его голос дрожал. «Володя, нет выходить в эфир, пойми, у них там есть телевизоры, и они нас смотрят. Представь, вдруг того же Жириновского понесет, и они выйдут из себя и начнут убивать детей».

Я решил, что он прав, и пошел к директору НТВ Владимиру Михайловичу Кулистику, он выслушал мои доводы, согласился, эфир мы перенесли и вышли уже, когда бой завершился.

Бандиты в Беслане звали к себе доктора Рошаля, уверен, что они бы его просто расстреляли.

И все же нельзя не отметить волю и здравость в подходе президента к решению этих кризисов. И отдельный разговор о бойцах антитеррористического центра.

Скромные замечательные ребята, один из них пришел ко мне в радиоэфир, на «Серебряный дождь», наши слушатели собрали большие деньги для помощи детям Беслана, а также семьям тех бойцов и врачей, которые погибли, спасая людей.

Я думал, что в студии появится этакий Рэмбо. Но герс был скромной комплекции, кто‑то ведь должен и в форточку пролезать, шутил он. Рассказывая, он взвешивал кажде слово, понимая, что слушают разные люди и надо не навредить, в том числе и своим коллегам в случае будущих операций.

Думаю, что все понимают, что зарплаты у этих ребят невелики.

Отдельная важная тема – это позиция президента, и его прощание с бойцами, своими телами прикрывавшими детей, и то, что несмотря на популистское давление, не пошел ни на какие переговоры с террористами. Мне кажется, что это абсолютно правильный и единственно возможный подход. Не должно у них быть никаких иллюзий, многолетняя метода Государства Израиль оправдывает себя, никаких переговоров, и, если пролилась кровь заложников, тут же ближайшие части вступают в бой, и, на мой взгляд, если удается спасти хоть кого‑то из заложников, то это уже успех, и аморально обвинять президента в смерти людей.

Необходимо провести расследование, публично и жестко наказать виновных, лишить их должностей и дать срок по решению суда. Кроме того, должно получить моральную оценку и поведение многих публичных персон.

Мне не очень понятно, как можно найти оправдание поведению бандитов. Цель никогда не оправдывает средства, но эта мысль чужда многим, и вот уже на либеральной радиостанции раздаются голоса: но ведь погибло несколько тысяч чеченских детей, почему же они не могут отомстить нашим. Для меня такая логика преступна. Кстати, неправомерно называть эту радиостанцию либеральной, она всего лишь олигархически окрашена и противопутинская.

Сразу после Беслана появилась инициатива Комитета солдатских матерей о проведении переговоров с бандитами, которых они упорно называют то сепаратистами, то лидерами чеченского сопротивления. И все встало на свои места.

Прозрачный и по‑березовски анекдотичный план по свержению власти.

Захват школы, например в Москве, на следующий день демонстрация родителей и прогрессивных политических и культурных деятелей с требованием переговоров с террористами, продолжение митинга где‑нибудь на известной демократической площадке, например у Театра на Таганке. Телемост с Закаевым или с Басаевым, который готов к переговорам, но требует в посредники Березовского, а на время объявляет со своей стороны перемирие на два месяца и приказывает своим бойцам удалиться.

Дальнейшее очевидно: политический кризис, демонстрации, возвращение в Москву на белой лошади опального олигарха и прочая, прочая, а в конечном итоге продолжение эпохи воровского беспредела и разграбления народа. При всем уважении к Комитету солдатских матерей ничего более странного, чем этот посыл, я давно не слышал, во‑первых, эта организация не имеет права вести такого рода переговоры, чай, не государственная структура, поэтому все взятые ею на себя обязательства не распространяются ни на какие другие организации, ну и, во‑вторых, не вешало бы еще и чеченцев спросить.

В Чечне я бываю не часто, но обхожусь без дыма в гла за, встречают какиевцы и везут по моей просьбе, а не гн официальной программе. Жизнь очень разная в республике, но то, что война всем надоела, это точно, и что подае ляющее большинство не хочет возвращения бандитско власти, сомнения не вызывает.

Чеченцы устали от беспредела федералов и бандитов, от мзды, от безработицы, от постоянных проверок, им xoчется нормальной жизни, спокойной, обычной.

Прелестей вакхабизма они уже насмотрелись и больше не хотят, поэтому и вторая война прошла попроще, поддержка населения уже не была такой, как в первой, уж больно велико разочарование своими главарями.

Они научились жить в предложенных им обстоятельств вах и урывают от федерального центра все, что плохо лежит. И вот уже заявок на восстановление домов больше, чем этих домов когда‑либо было. И в лагерях для беженцев в день выдачи пособия людей больше, чем в какой‑либо другой. Несправедливо их обвинять в этом.

Настрадались они за десятилетие страшно и мирную жизнь вспоминают с благодарностью.

Мирная жизнь налаживается с трудом, уж больно много денег гуляет среди бандитов, и слишком жестко обращаются с чеченцами в России, да и работы в самой Чечне совсем мало, а семью кормить надо. Так что пополнение к боевикам идет, но уже совсем не в тех масштабах, что ранее.

Тем не менее люди радуются любому напоминанию о мирной жизни, поэтому на выборах избирателей былое очень много, да и проходили они празднично, к избирательным участкам даже свадьбы приезжали, с танцами, шумом, как у нас на Воробьевы горы. И в школе меня удивило, как дети учатся. Классы забиты, война войной, а детей рождается много, и они учиться очень хотят. После одиннадцатого класса многие поступают в вузы в России. Молодец Герман Греф, внедривший программу среднеспециального и высшего образования для одаренных детей из Чеченской республики.

Я приезжал с ним в Грозный и видел, как его потрясла картина увиденного. Как раз незадолго перед этим в горопе был президент и сказал, что выглядит столица республики ужасающе. Скажу прямо – Сталинград весной 1943‑го. Ни одного целого здания, кроме восстановленного комплекса на площади, но люди все обживают, и вот уже в разбитой пятиэтажке, в случайно уцелевшем подъезде – кафе «Ветерок».

Идеализировать не собираюсь. Общество очень сильно политизировано и разбито на кланы. В результате войны очень много обиженных, да и просто кровников, оружие у многих, нравы не западные, но просвет есть. На последних выборах Ахмат‑Хаджи Кадырова какие только страсти не кипели. За кулисами шла очень интенсивная, типично чеченская политическая жизнь, со взаимными угрозами и желанием создавать блоки. Это совсем другая ментальность, в этой части света всегда будут выставляться и сниматься с выборов по непонятным для остального мира законам, не потому, что так сказали из федерального центра, а потому, что так велел духовный наставник, или старший брат, или кто‑нибудь еще, о ком сторонний наблюдатель не имеет ни малейшего представления. Может быть и такой резон: ваш род был нам должен, так вот сейчас верните услугу.

Чеченцы фантастически быстро обучаются, они не стесняются признавать свои недостатки и посмеиваются над собой.

Я брал интервью у Ахмат‑Хаджи Кадырова в течение ряда лет: человек, с трудом выдавливавший из себя ответы, превратился в яркого, умного собеседника, с парадоксальным восточным мышлением, а колоссальная сила воли у него чувствовалась всегда.

Он был абсолютно другой – из какой‑то иной, скорее средневековой жизни, с хриплым низким голосом, невысокого роста, коренастый, практически без шеи, от него исходила звериная сила, я мог бы легко представить его во главе конницы Чингисхана или средневековым правителем. Очень чуткий к собеседнику, он говорил размеренно, постепенно заводясь и под конец уже кидаясь словами.

Он чувствовал ответственность за народ, который шел ним, и авторитет в республике у него был, и немалый, его многие хотя и ненавидели, но уважали.

Первый раз я с ним встретился в «Президент‑отеле», его охраняли как ребятаэфэсбэшники, так и собственные бойцы, до этого служившие в милиции, судя по их манере стоять, как футболисты в стенке, о чем я их и спросил, и они зацокали языками, подтвердив мою догадку: Гудермесские мы. Кадыров встречал нас у дверей своего номера и, посмотрев на всю нашу команду операторов, звуковика, гримера, он сказал мне: «Заходи».

Он протянул мне руку, я ответил на рукопожатие. «Хорошо, я вижу, какой ты, буду с тобой говорить».

Когда его гримировала Анжела, он, не сводя с нее глаз, объяснял мне природу своего авторитета на родине: “Понимаешь, я образованный человек, хадж совершил, в Мекку ходил, по‑арабски читаю, меня семья Басаевых всегда уважала, когда я входил, они все вставали.

В его глазах промелькнули огоньки, и, подмигнув мне, он сказал: – Будешм уходить, блондинку оставь”. Анжела вздрогнула. «Нет, – отрезал я, – мы, русские, своих не бросаем».

Не сомневаюсь, что многое из того, что говорят о Кадырове, правда, характер у него был очень жесткий и меры такие же. Доверял только близким людям, поэтому и в правительстве, и на финансовых потоках, как правило, оказывались люди его клана или просто прямые родственники, что не могло не привести к финансовым нарушениям, которые никто особо и не пытался выявлять. Своего рода расплата за лояльность.

Он жил как на вулкане и связывал свое существование только с поддержкой Путина.

Не случайно по всей Чечне висели плакаты, на которых были изображены пожимающие друг другу руки Путин и Кадыров. Говорят, что Рамзан сказал отцу: «Папа, не отпускай эту руку, а то нам конец». Кадыров сделал свой выбор, отойдя от бывших союзников, с которыми он воевал в первую войну против России. Мало этого, муфтий именно Ахмат‑Хаджи объявлял газават России. Он каленым железом отстаивал интересы России, не забывая и свои. Пожалуй, он слишком много позволял себе и своим родственникам, что характерно скорее для восточных деспотий, чем для западных демократий. Именно он настоял на амнистии и привлечении вчерашних бандитов в чеченскую милицию. Это очень спорный шаг, и потребуется время, чтобы оценить его эффективность. Окружение боялось Кадырова и еще держало себя в руках, однако теперь все чаще по Москве стали расхаживать чеченские молодчики с удостоверением ФСБ и пистолетами, ведущие себя совершенно неподобающим образом. Опасная тенденция – ой не надо бы нам грубить. Да и чеченцам тоже не надо по носу давать, ведь не случайно в лагерях террористов‑смертников многие оказываются по собственному желанию, потому что не способны найти себя в этой жизни, испытывая постоянный милицейский и чиновничий произвол.

Чеченцы гордятся своими соплеменниками, знают их, правда, это часто принимает гипертрофированную форму. Они могут звонить известному человеку по любому поводу, чаще за помощью, но и разбогатевшие чеченцы относятся к этому с пониманием и обязательно принимают активное участие в жизни родов, из которых они вышли. Этим занимаются практически все – Джабраиловы, Бажаевы, Ямадаевы, а в результате перед любыми выборами начинается междоусобица, но вектор един – только вместе с Россией, другого не дано.

Несомненно, большой успех политики России в том, что сейчас противостояние в Чечне уже не проходит по линии Москва – Грозный, теперь это уже абсолютно внутри‑чеченский процесс.

Со временем раны войны, конечно, затянутся, но останутся обычаи и уклад жизни очень гордого и непростого народа, перед которым Россия в долгу, за долгие годы, а точнее, уже почти за два столетия войн и предательств.

ИДЕЙНЫЕ ПЕРИПЕТИИ ЛЕВЫХ

Сейчас уже трудно вспомнить, чтобы во главе коммунистов находился кто‑то иной, кроме Зюганова. Геннадий Андреевич прочно занял в общественном сознании нишу партийного трибуна. Бесконечные разговоры о расколе в КПРФ, о появлении нового лидера, о готовящейся отставке всегда идут в конечном счете на пользу Зюганову.

Каким‑то образом ему удается пересилить любую оппозицию и оформить развод тихо.

Уходящие как‑то особой волны не поднимают, даже такие бузотеры, как Шандыбин.

Ответ прост – Зюганов очень грамотный аппаратчик, еще старой цэковской школы.

Геннадий Андреевич в общении очень приятный человек, безукоризненно вежливый, внимательный, готовый поддержать светскую беседу и рассказать тонкий анекдот.!

Я не помню ни одного случая, чтобы Геннадий Андреевич, придя на съемку, не поздоровался со всеми находящимися в студии. Он никогда не откажет в автографе или общем снимке, а особо понравившимся раздаст визитные карточки, не преминув заметить, что при предъявлении оной в некоторых заведениях обязательно нальют бесплатно сто грамм.

Зюганов безукоризненно одет и следит за собой. Его замечательный голос сводит с ума многих, и при всем при этом количество сторонников КПРФ никак не превысит критическую массу. Несмотря на временные и локальные успехи, общая тенденция все‑таки негативная.

Нельзя не отметить и скольжения, которое постоянно присутствует во взглядах коммунистов. Из жупелов мирового прогрессивного человечества они постепенно превратились в пожилую аморфную массу.

Тем не менее, когда я вижу лица митингующих или радикально настроенных левых, генетическая память приходит на помощь и расслабляться не удается.

Хотя двенадцать лет и большой срок, но уверен, что своей былой мощи старые бойцы не растеряли.

По большому счету Зюганову удалось притушить волну коммунистического реваншизма и развести понятие красно‑коричневой угрозы на два раздельных направления. Коричневые все‑таки теперь сильно отличаются от красных. Поражение 1996 года во многом поставило точку и на карьерных притязаниях самого Геннадия Андреевича.

Он вполне мог проделать трюк Ющенко, вывести своих сторонников и более чем обоснованно требовать честного пересчета голосования, но, продумав всю ночь, не решился. Должно быть, пришло осознание всей ответственности, которая бы обрушилась на плечи, да и вряд ли кто‑то лучше, чем он понимал, что хотя и есть, бесспорно, очень профессиональные управленцы, способные поработать в правительстве, но вот заново перетряхнуть всю страну в пользу Советов вряд ли возможно без большой крови.

А вот кровь‑то Зюганов не приемлет.

Своим поступком Зюганов заложил основы эволюционного развития страны и создал предпосылки социал‑демократического движения.

Анализ поведения коммунистической фракции в Думе всегда показывает, что их точнее называть социал‑демократами, чем коммунистами. Несмотря на обилие голосования «против», они принимают активное и позитивное участие в работе, в особенности над социально ориентированными законами, что, как правило, считают проявлением популизма, но во многом – это и есть забота о людях. Привычка неуважительного отношения к побежденным не всегда оправданна. Думаю, что отсутствие большинства в Думах с 1993‑го по 1999 год у проолигархических и семейных фракций сыграло сдерживающую роль в разграблении страны.

При этом роль коммунистов не надо преувеличивать, они были столь сильно заняты внутренними разборками, что не могли хоть как‑то значимо повлиять на позитивный процесс государственного строительства.

Естественное желание приписать себе успехи правительства Примакова, пришедшего на смену Кириенко, вряд ли справедливо. Взгляды Евгения Максимовича очень далеки от коммунистических: его человеческая порядочность и мудрость, а также жесткая, прозрачная и принципиальная позиция, даже при всем страшном противодействии Семьи, все‑таки дали свои результаты. Думаю, что роль Примакова в современной истории недооценена.

Несправедливо называть КПРФ преемником коммунистической идеологии, очень далеко отошли они от своих отцов‑основателей. Не случайно ортодоксальную платформу с радостью занимают карликовые партии, в своих названиях претендующие на часть великого исторического наследия. Они чем‑то напоминают бледненькие опята, распушившиеся на старом пне. У каждой из этих партий есть свои лидеры и фанатичные последователи, претендующие на единственно чистое прочтение марксизма‑ленинизма.

Нины андреевы и анпиловы вместе с сажи умалатовыми составляют некое околокоммунистическое брожение, возникая на митингах и телевизионных передачах в окружении своих верных поклонников. Они не меняются со временем, производя все более театральное впечатление.

А ведь еще не так давно угроза со стороны Анпилова казалась реальной, но сейчас он уступил место Лимонову, который, как это часто бывает с ультра, уже и сам не ведает, какого он окраса, замутив грязный политический коктейль из правых и левых идей, скрывая за поэтической формой и галифе неспособность выстроить сколько‑нибудь стройную систему взглядов.

Сравнивать Анпилова и Лимонова несправедливо по отношению к Анпилову. Его никак не упрекнешь в отсутствии смелости и бесшабашности. Лимонов у меня на передаче с ненавистью срывающимся фальцетом кричал: вы что, хотите меня спровоцировать, чтобы меня опять посадили в тюрьму? В его голосе звучал искренний страх и нежелание снова оказаться в неволе. Вполне понятное общечеловеческое чувство, если бы не стремление отправить туда своих молодых бойцов, ни сном ни духом зачастую не осознающих последствий собственных акций, распланированных для них старшими товарищами.

Анпилов не таков, если он призывает на бунт, то можно быть уверенным, что, в отличие от Лимонова, он ни за чьей спиной не спрячется. Будет первый, с горящим взором звать своих сторонников на бой, и обязательно в мегафон (по‑моему, у Анпилова их целая коллекция). Хотя бойцы его, конечно, отличаются от лимоновцев и возрастом и резкостью. Во время дебатов Жириновского с Анпиловым бабушка, защищавшая Виктора, сказала замечательную по своей простоте фразу: «Жириновский, вы смотрите, не трогайте Ленина, а то вам Анпилов язык‑то откусит». Страшно представить себе такую картину. Хотя, кажется, откусывание уже становится чуть ли не распространенной угрозой в политическом бомонде. Еще один, но уже верный сталинец доктор рабочих наук Шандыбин оказался вовлечен в боксерский поединок в здании Государственной думы против депутата Александра Федулова, неопределенной политической ориентации, но по риторике тяготеющего к ЛДПР. После непродолжительного и невпечатляющего обмена движениями, при котором Шандыбин напоминал пловца, разучивающего стиль плавания по‑собачьи, а его оппонент все никак не мог определиться со стойкой, меня особенно порадовал комментарий последнего: «Видите ли, я боксер и всегда мог использовать очень эффективный прием против моего противника – укусить его за нос». Все‑таки общение с политиками расширяет мое представление и о спорте.

Странности поведения этих людей не могут не отражаться и на их позиции. Так, сталинизм Шандыбина носит какой‑то сакральный характер, как и ленинизм сторонников Анпилова. К ним вождь приходит во сне. Ленин надиктовывает свои новые труды, которые анпиловские поклонницы публикуют. Сталин же, по признанию Шандыбина, являлся к нему в течение года каждую ночь, правда, сказал он немного:

«Рухнет СССР, и все меня предадут, один ты, Вася, останешься верным коммунистом».

Бесспорно, с такой аргументацией нет шансов на большое количество сторонников. В зависимости от разной степени артистической одаренности политических маргиналов, им иногда удается переманить на свою сторону и политиков, находящихся в поиске новых лиц. К таким относится и Жириновский, не раз предлагавший руку дружбы и Лимонову, и Анпилову. Удивляет, когда к ним обращаются политики демократической ориентации, с репутацией людей умных и глубоких. Как они не смогли разглядеть абсолютно классическую для русской литературы ситуацию. Ведь Лимонов один в один персонаж «Бесов» Достоевского. Жаль только, что ни российская история, ни литература ничему не учат.

Общее для всех левых партий, как крупных, так и карликовых – это отсутствие хоть сколько‑нибудь продуманного плана по проведению преобразований в обществе после их прихода к власти.

Я имею в виду не первый очевидный шаг – банкеты и расстрелы, дележ постов, а второй. Делать‑то что? В СССР уже не вернуться, да и желающих нет, и начинаются виляния хвостом. Так, Лимонов заявляет, что они ни при каким обстоятельствах и не станут правящей партией, да и задача их только войти в Госдуму.

Ну а коммунисты требуют чего‑то очень глобального, правда, совсем уж не ясно как достижимого, поскольку лозунгам уже давно никто не верит. Особенно сложно верить, когда выясняется, что в КПРФ нет места ни истмату, ни диамату, и религия из опиума для народа превратилась в естественную часть мировоззрения современных коммунистов, что для меня, как для человека, читавшего, и внимательно, труды В.И. Ленина, все это богостроительная ересь в стиле Луначарского.

Во многом КПРФ сейчас потеряла мощное и стройное идеологическое наследие и судорожно пытается угодить очень разным настроениям, существующим в обществе.

Впервые за восемьдесят лет не пытаясь подмять под себя идеологическую поляну, а угодить всем цветочкам на ней. Такая всеядность очень опасна, потому что теряются идеологические ориентиры, и партия, уже не являясь передовым отрядом рабочего класса, становится бизнес‑структурой, обеспечивающей идеологическую базу спонсорам в зависимости от их пожеланий, в обмен на поддержание высокого статуса и уровня жизни партчиновников.

Зюгановцы пошли еще дальше и привнесли несвойственный истинным коммунистам националистический душок.

Как только появляются разговоры о том, какой процент той или иной национальности должен находиться в органах власти и СМИ, пиши пропало, не удержится партия, начнет быстро терять свои позиции, смыкаясь с ультраправыми всех мастей.

В последние годы в России опять наметился подъем этого страшного недуга.

Преступно не любить свою Родину, патриотизм высокое чувство, а вот национализм низменное, порочное.

Мой близкий друг, великий русский поэт Михаил Генделев рассказывал о своем общении с замечательным, онким и энциклопедически образованным Вениамином Ерофеевым. Венечка тяжело болел, у него был рак, и, по мере прорастаний метастаз в мозг, он на глазах терял свои былые способности и как‑то даже глупел. А уже совсем незадолго до смерти, на фоне угасания мыслительной деятельности у него развился антисемитизм, исходя из чего Михаил сделал вывод, что антисемитизм – это болезнь, свидетельствующая о проблемах умственной деятельности.

Антисемитизм – это частность, но посмотрите на лица ультранационалистов и их поступки, и с утверждением Генделева будет довольно сложно не согласиться.

Макашов, ожесточенно показывающий оскорбительный жест в ответ на протянутую руку космонавта Леонова, Миронов, призывающий к погромам, да и вообще лица скинхедов и националистов всех мастей, что наших, что прибалтийских, – разве это лица людей, с которыми вы бы хотели общаться? На них на всех печать.

Расцвет русского национализма абсолютно понятен и прогнозируем, завывания по поводу злобных их и забитых, обманутых нас всегда были спасением. Это блестяще работает на выборах, помогает рекрутировать одержимых и в любом обществе приводит к расколу и преступлениям.

Дорога в никуда, причем начинать разыгрывать эту партию довольно легко, вот остановить и отмыться потом практически невозможно.

Один из самых ярких политиков на этой поляне – Дмитрий Рогозин. Я его помню с 1986 года, он только закончил журфак и пришел работать в штат ИМЭМО. Дима всегда был очень заметной фигурой – статный, холеный, красивый, хорошо говорящий, спортивный, в молодости он серьезно и успешно занимался гандболом.

Его политические позиции тогда были очень далеки от нынешних, он занимался Северной Америкой и тяготел ко взглядам республиканской партии. Со временем он как‑то незаметно оказался на плаву, причем в довольно странных компаниях, и покидал их всегда разочарованным и с каким‑то осадком. Не задались отношения ни со Скоковым, ни с Лебедем, где‑то там всегда присутствовал и еще один политик с очень смутной биографией – Сергей Глазьев.

Организации менялись, но постепенно формировался образ, да и во всех видах деятельности обычно присутствовал дипломатический уклон. Защищая интересы русских в ближнем зарубежье, Дмитрий Олегович всегда очень корректно обозначал, что имеет в виду всех соотечественников, которые считают русский язык и культуру для себя родными, а отнюдь не только и не столько национальный аспект. Только вот компания, в которой всегда находился Рогозин, расставляла куда более жесткие акценты.

Любое появление Рогозина носило и носит несколько театральный характер, что, наверное, связано и с его пониманием политики как публичного действия, да и сам Дмитрий Олегович любит внешние эффекты. Он мне рассказывал, как во время какойто встречи с чеченскими полевыми командирами все достали оружие и положили на стол. Дмитрий сделал паузу, улыбнулся и продолжил: «Так вот, когда я достал маузер, у них потекли слюнки».

Молодец, психологически очень точный ход.

Кстати, и при личном общении он предстает совсем другим, чем его экранный образ.

Он вообще большой, высокий и все делает очень вкусно, сочно, широко. Я пригласил его на передачу «Апельсиновый сок». Сев за стол, Дмитрий с грустью констатировал, что сладкое, то есть и выпечку, ему нельзя. Но тут его взор задержался на розеточках с повидлом, и глаз государственного мужа загорелся, моментально слетела вся значительность и полемическая агрессия и проснулся на редкость обаятельный сладкоежка. «А что это у вас, варенье, варенье мне можно, сливовое, замечательно, мое любимое, а еще есть?» – и он с радостью уговорил пару розеточек.

После этого я стал относиться к нему с человеческой симпатией.

До 2003 года Рогозина носило из стороны в сторону, он как‑то чуть не потерялся и нашел очень мудрый путь – застолбить свое место в Государственной думе, побеждая в одномандатном округе от Воронежа. С казаками Дмитрий нашел общий язык и пользуется там поддержкой, да и любит этим побравировать. В силу своего характера он не может быть просто депутатом, а в меру таланта и не должен, поэтому он искал сильных союзников, но только с политической перспективой.

Народная партия с руководителем на тот момент Геннадием Райковым не смогла оценить всей широты рогозинских начинаний, да еще и наметившийся, но не состоявшийся во многом из‑за жесткой позиции против Лужкова альянс с «Единой Россией» выдавили Рогозина в поле оппозиции. А с ненавистным ему Чубайсом у него, как у тоже оппозиционного политика, оказались общие взгляды на самое важное в российской политике. Точнее, на самого важного – на президента, Дмитрию всегда очень нравился Путин. Нравилось быть его уполномоченным по делам Калининграда, нравилось выступать с защитой российской позиции на ассамблеях Европарламента, и делал он это действительно очень профессионально и грамотно и, конечно, надеялся, что будет замечен. Не случайно довольно долго циркулировали слухи о том, что еще немного, и Рогозин займет пост министра иностранных дел. Но слухи не обозначают указа о назначении.

Появление фракции «Родина» во многом связано с умением Рогозина и почувствовать момент, и договориться, в том числе и в Кремле, особенно в условиях цейтнота.

Идея занять такую нишу выглядела замечательно и, конечно, не могла не восприниматься аналитиками как мощное противодействие КПРФ, поскольку борьба должна была развернуться именно за коммунистический электорат. Абсолютно очевидным это стало, когда подтянули и красных генералов, и патриотически настроенных историков, и Уж отдельное место отводилось Сергею Глазьеву, пожалуй, одному из самых удивительных политиков в истории современной России. Именно с его именем коммунисты связывали большие надежды. Он по праву числился главным экономическим мозгом оппозиции. Человек, получивший докторское звание в раннем возрасте в советское время, когда его нельзя было получить на сдачу в буфетах Белого дома и Думы, как это происходит постоянно сейчас. Сергей успел поработать и в правительстве Гайдара, но расстался с ним после подписания Ельциным указа 1400 о разгоне Верховного Совета, тем самым он навсегда перевел себя в ранг оппозиционных политиков. Глазьев не похож на публичного политика, говорит всегда тихо, смотрит так внимательно и с легкой улыбкой Джоконды. Экономические выкладки, которые он приводит, и советы, которые дает, всегда находят своих сторонников.

Совершенно непонятно, каким образом при полном отсутствии ораторских данных на выборах губернатора в Красноярском крае он пришел третьим, что было сенсацией.

Не надо, правда, забывать, что его успех во многом бь определен поддержкой КПРФ. Тем не менее у Глазьева всегда чего‑то не получалось. Когда он должен был оказаться первым, вдруг что‑то его непускало. Он во многом пытался, как кукушонок, забрать под себя структуры, которые его приютили. Но хозяева попадались с клювами пожестче, да и обычно за ним не шло достаточное количество людей. Глазьев просто не командный человек. Многие воспринимают его задумчивую блуждающую улыбку и молчание, как проявление согласия, но она на самом деле всего лишь означает, что он вас слышит. Конечно, многие с радостью обманываются, чтобы в самый важный момент убедиться в том, что это ваше мнение, что у вас была договоренность, Глазьев же считает совсем по‑другому.

Совершенно очевидно, что за Глазьевым нет никакой команды, он политический одиночка, готовый с радостью часами говорить о природной ренте, но не ответить на большинство вопросов во время интервью.

Геращенко и Глазьев, Бабурин и Нарочницкая, Кругов и Леонов… Все, кто остались невостребованными, добро пожаловать в казанок. Уж больно много разных людей собрались вместе в «Родине».

Особенную пикантность придавал рекламный ролик какого‑то прохладительного напитка, в котором использовали анекдотическую историю о готовке кошек. Дмитрий и Сергей обсуждают в пивной: «Ты олигархов не любишь?» «Нет» «Просто ты не умеешь их готовить».

А по партийным спискам «Родины» в Москве под номером один шел самый настоящий олигарх – Александр Лебедев, банкир и магнат, думаю, профинансировавший некоторую часть избирательной кампании. Лебедев баллотировался не только из‑за необходимости финансировать «Родину», но и в связи со своей жесткой антилужковской позицией. Здесь уже просматриваются даже некие личные мотивы Рогозина.

Не мог Дмитрий так легко забыть свою попытку войти в руководящие структуры «Единой России», что довольно громко обсуждалось в печати. Но вот выступил резко против Лужков.

Однако доверять олигархам довольно сложно. Ненадежные они. Бегут прямо с поля боя, в последний момент. Лебедев покинул Рогозина и «Родину» за несколько часов до выборов, при этом прошел в Думу, но переметнулся во фракцию «Единая Россия».

Решение было эмоциональным, и зародилось оно во время передачи «К барьеру!», так как в ней прозвучали обвинения, которые нынешний олигарх и бывший офицер, сотрудник Первого главного управления КГБ СССР, не смог вынести.

В том памятном эфире, последнем перед голосованием, Чубайс столкнулся в полемике с Рогозиным. Должен честно заметить, что Дмитрий себя плохо чувствовал, приболел. Анатолий Борисович умеет сражаться против своих политических оппонентов. Всегда приходит блестяще подготовленным и еще припасает парочку домашних заготовок.

Дмитрия с самого начала застали врасплох, ему казалось, что правота его гнева, направленного против отца всех преобразований, столь очевидна, что Чубайс расплавится на месте. Этого не произошло.

Чубайс был ироничен, точен и держал удар, поясняя как свою позицию по приватизации, так и то, что он всегда хоть что‑то делал, когда остальные только критиковали. Да, он допускал очень много ошибок и корит себя за них, но все равно именно благодаря ему и его команде удалось дать России свободу и навсегда победить коммунизм.

Рогозин, имея на руках письмо от РАО ЕЭС всем потребителям, среди которых были, конечно, и умершие, жестко охарактеризовал аморальность такого рода приемов в избирательной кампании, да и все отсылы к реальным олигархическим плодам деятельности Чубайса находили поддержку в аудитории.

Раз сто Дмитрий повторил фразу: «У нас все тюрьмы забиты теми, кто украл батон хлеба, а своровавшие миллионы их по телевизору жизни учат».

Казалось, что Дмитрий оправился и уверенно добьет Анатолия Борисовича, но у того были припасены сюрпризы.

Первой заготовкой Чубайс сместил акценты с себя на личность Рогозина. Его свидетель, господин Гозман, стал утверждать, что Дмитрий лично просил у него денег за поддержку позиции РАО ЕЭС. Гозман называл точную дату и время, когда это произошло, и чуть ли не был готов предоставить запись с камер слежения, подтверждающих такого рода встречу.

Рогозин возмущался, но как‑то странно не мог вспомнить, была ли такая встреча или нет, а потом и вовсе стал утверждать, что впервые видит господина Гозмана.

Особенно сильно качнулся маятник голосования, когда Чубайс обвинил «Родину» и Рогозина лично в национализме и фашизме. Тогда он и сформулировал лозунг, довольно часто после этого повторяемый: «Вы фашисты, и я сделаю все, чтобы вас уничтожить».

По отношению к самому Дмитрию это звучало несправедливо. Он многократно говорил о том, что чистотой крови может гордиться только макака‑резус. Но остается фактом участие коричневых организаций в избирательной кампании «Родины». А вся последующая эпопея с подписантами антисемитского письма навсегда закрепила за «Родиной» клеймо махровых антисемитов. Не добавила им очков и деятельность депутата Савельева, отметившегося не только антисемитскими шовинистическими литературными трудами, но и омерзительными драками в Думе с Жириновским, который на двадцать лет его старше.

Вся дальнейшая история «Родины» подтвердила отсутствие единства у людей, вставших под знамена новообразования.

Очень быстро вырисовались разногласия между Глазьевым и Рогозиным по поводу президентских амбиций Сергея, поражение которого во многом показало его личный рейтинг при отсутствии поддержки как КПРФ, так и рогозинской части «Родины».

Совсем анекдотичными выглядят и уход Геращенко в ЮКОС, компанию, бесспорно воспринимающуюся как олигархическую, при полном молчании со стороны «Родины», и иск Бабурина за право иметь свою «Родину», да и голодовка, как странно объявленная, также странно и прерванная.

Я довольно много общался с Дмитрием Олеговичем, пытаясь понять его мотивацию столь небезопасного с точки зрения медицины и странного метода политической борьбы. Дело даже не в требованиях, а в форме. Если бы власть пошла на поводу, то в Думе голодовки начались бы по любому поводу, да и не только в Думе, но и по всей стране. Стоит только раз дать слабину.

Если я понимаю правильно, то у Дмитрия Олеговича сложилось впечатление, что будет поставлен вопрос об отставке правительства или хотя бы социальноэкономического блока за абсолютно бездарно проведенную замену льгот на денежную компенсацию.

Во фракции «Родина» ждали постановки этого вопроса в повестку дня, но «Единая Россия» решила по‑другому. То ли Рогозин почувствовал, что фракция начинает роптать и высказывать недоверие ему лично, то ли еще по каким‑то причинам, но он отреагировал очень эмоционально и объявил голодовку, которую поддержали некоторые его коллеги.

Послали охранников за матрасами, которые по странному стечению обстоятельств оказались политизированного оранжевого цвета, и стали голодать.

Я созванивался с Дмитрием, поскольку волновался о здоровье и его, и других голодающих и не понимал, как из этой ситуации можно выйти, не превратившись в посмешище. Ведь очевидно, что политические противники не могли отнестись к этому серьезно. По городу ходили слухи и о том, что ребята подъедают, и как можно голодать и курить одновременно, и что у них там еды из японского ресторана сколько хочешь, да и что вообще‑то веса они вроде зрительно не теряют, да и вообще, как заметил депутат Митрофанов: «А что, Рогозину давно пора худеть». Объективности ради надо напомнить, что и сам Алексей не отличается стройностью.

Не знаю, насколько все эти домыслы отвечают реалиям. Как это часто бывает, наша политическая элита придумывает такие ходы, что становится явным поголовное дурновкусие. Так, комитет Думы по регламенту вдруг решил посчитать, а насколько это дорого голодать, с учетом необходимого присутствия врачей и круглосуточного нахождения в кабинетах. А потом еще и эти странные похороны еды, когда проносили гробы какие‑то активисты. Закончилось все это неприличие трагическим сообщением о гибели депутата‑единоросса из Питера Рагозина, с пугающе похожей фамилией.

Тем не менее выход из голодовки так и не был очевидным, да еще и, как назло для Дмитрия, появилось совершенно омерзительное антисемитское письмо, подписанное многими членами фракции «Родина».

Сразу после публикации письма я позвонил Дмитрию на мобильный телефон и вывел его в прямой эфир радио «Серебряный дождь». Рогозин возмущался не содержанием письма, а фактом его появления. В ту минуту он не осуждал своихдепутатов, только говорил, что надо разобраться, и напирал на то, что уж больно все происходящее несвоевременно и не является ли оно провокацией с целью отвлечь общественное мнение от голодовки и от монетизации.

После радиопередачи Дмитрий предпринял ряд действий, и многие депутаты свои подписи отозвали, но самые одиозные остались.

Ужесточив затем свою позицию, Рогозин уже довольно резко стал высказываться и по поводу содержания послания. Тем не менее неопределенность его позиции осталась, поскольку никаких мер по отношению ни к членам фракции, ни к партии принято не было. Некоторые из подписантов перешли в бабуринскую «Родину».

Словом, какая‑то неприличная суета.

Дмитрий Олегович решил прекратить голодовку, с одной стороны, по требованию Центрального комитета партии, а с другой – чтобы облегчить задачу президенту и одновременно добиться желаемого результата, поскольку президент не мог отправить в отставку правительство, пока шла голодовка, иначе все решили бы, что он принял свое решение под давлением.

Я с первого раза такую логику понять не смог, но и со второго тоже.

К сожалению, отсутствие простоты и тщательности характерны для «Родины». Сейчас она больше напоминает Гуляй‑поле, каждый сам себе голова.

Самым слабым местом «Родины», да и всех партий на этом фланге, является полное отсутствие конкретики.

За время разнообразных эфиров я два раза задал Дмитрию Рогозину вопросы, ответы на которые у политиков должны отскакивать от зубов.

Первый вопрос – во время дуэли с Чубайсом: «Скажите, пожалуйста, а что вы конкретно предлагаете делать?» Вдруг наступила пауза, после которой так и не последовал ответ.

Второй – во время дискуссии с Ириной Хакамадой. «А кто будет определять, какой бизнес честный, а какой нет, и как определить, кто из олигархов честный, а кто нет?» Ответ меня не порадовал, хотя он был бесспорно честным: «Я сам и мои товарищи примем решение». Как я могу догадываться, такой же ответ готовы дать и Анпилов, и Зюганов, и Жириновский, и все прочие, строящие свои избирательные кампании на лозунгах отнять и поделить. Правда, уверен, что в связи с несовпадением классового чувства и списка товарищей у оппозиции единство не наступит никогда.

Рогозин очень остроумный человек, некоторые его комментарии ходят по Москве, как ранее гуляли эпиграмы Гафта. После рождения внука он сформулировал лозунг, под которым могут подписаться практически все: «Чтоб нашему роду не было переводу».

Именно он окрестил улыбку Глазьева – улыбкой Джоконды и не называет доктора Рошаля иначе как – антитеррористический. Когда возник конфликт между Савельевым и Жириновским, то Рогозин отказался идти против Владимира Вольфовича, дав очень красочное пояснение – корриды со свиньями не бывают.

Рогозин очень внимателен, и многие телеведущие получают от него замечательные эсэмэски. Порой кажется, что все заседания в Госдуме Дмитрий проводит за их составлением. Причем передачи смотрит внимательно, смакуя. Помню, как после битвы Хакамады с Якименко он пару недель смаковал выражение нашего комиссара по поводу Сорокина – калоед, – примеряя его к своим политическим противникам.

Рогозин очень внимательно относится к своим публичным выступлениям и всегда извлекает уроки из неудач. Проиграв Чубайсу на телевизионной передаче, но не на выборах, он разгромил многих и набирает силу от эфира к эфиру.

Яркий, эмоциональный, тонкий, обожающий свою семью, удивительно приятный в общении, он совершенно светский человек. Пожалуй, слишком любит жизнь, чтобы стать президентом. Речь не идет об опасности для жизни, просто работа главы государства настолько неблагодарная, что и врагу не пожелаешь.

По мнению многих, Рогозин человек расчета, не эмоциональный, а скорее актерский.

Действительно, у него иногда проскальзывают неискренние нотки, но это зачастую связано с общей бедой всех политиков – необходимостью повторять одну и туже мысль многократно.

Дмитрий с трудом находит союзников и расстается с ними очень по‑разному. Тем не менее, как показывает опыт, в случае политической необходимости готов идти на компромиссы.

Именно компромиссы и подводят Рогозина, так как очень немногие слушают внимательно и до конца, что именно он пытается сказать, ожидая от него лишь жесткую критику с нотками крайнего патриотизма. Под его знамена стекаются люди, пугающие любого здравомыслящего человека своей агрессивностью и дремучестью. Необходимость формировать партию и постоянно бороться, в том числе и внутри «Родины» за союзников, делает его неразборчивым.

Сейчас Рогозин более трибун, чем ученый, и его сильная сторона – в критике, он это сам понимает и тем самым пытается нейтрализовать свои недостатки. Видимо, именно поэтому в «Родине» есть или были и Геращенко с Глазьевым, и Бабурин с Нарочницкой, и Леонов с Варенниковым, каждый из них известный специалист в своей области, и для них Рогозин не обладает авторитетом, что существенно ослабляет его позиции.

Рогозин, будучи замечательным рассказчиком, склонен к мифотворчеству и сам начинает верить во многие собственные придумки, что его подводит. Так, рассказывая о Беслане, где он действительно совместно с Михаилом Маркеловым себя проявил, Рогозин, чтобы, видимо, подчеркнуть свою мужественность, заявил, что служил офицером спецназа, но позже поправил себя – переводчиком на Кубе, после журфака.

Дмитрий Рогозин прекрасно понимает, что есть его собственные представления о партии «Родина», которые проявляются в стремлении войти в международное социалдемократическое движение, но есть и реальные члены, которым гораздо ближе ультранационалистические взгляды в стиле Лепена.

Дмитрий не сбрасывает со счетов один из возможных сценариев, по которому партийцы вполне могут принести его в жертву. Свалив политическое убийство на действующую власть, они используют уже память о Рогозине как икону.

В настоящее время именно Рогозин еще хоть как‑то удерживает «Родину» от сползания в махровый шовинизм. Во многом это связано и с уровнем его культуры, и с тем, что, несмотря на все годы пребывания в политике, он не стал окончательным циником. Он очень высоко ставит человеческие отношения. В частности, что касается президента, Рогозин не только осознает сакральность самой его должности, но он испытывает абсолютно человеческую симпатию к Путину.

Рано или поздно ультрарадикалам за спиной Рогозина его чувство к президенту начнет мешать, да и критика, замешанная на добрых чувствах к Путину, является фирменным знаком Жириновского, а у «Родины» с ЛДПР и так борьба за близкий электорат. Рогозин понимает существующие угрозы со стороны партии и, по‑моему, всегда готов к переговорам с властями, что опять же не может не вызвать дополнительное внутрипартийное напряжение.

Таким образом, «Родина» вынуждена будет поляризоваться в нише цивилизованного национал‑патриотизма что может обернуться реальной угрозой благополучие страны, так как правые надеются, что при «оранжевом» развитии обстановки в России к власти придут демократы, хотя точнее было бы называть их западниками. Такой грузино‑украинский вариант. В условиях России любая «оранжевая» революция исключается. Майдан возможен только при попустительстве правительства города, где революция происходит. Но самое важное состоит в нашей российской особенности ухудшения ситуации до крайности. Уличное выражение недовольства в значительной степени приведет к тому, что в России революция практически мгновенно примет коричневый окрас. А в результате лидеры ряда национальных образований и просто крупных регионов, особенно существенно отдаленных от Москвы, решат пойти своим путем – вплоть до распада государства.

Таким образом, до сих пор живая боль от разрушения Советского Союза, скорее не как политического, а как культурно‑исторического феномена, будет усилена к тому же и дезинтеграцией России. Такой сценарий не приветствуется никем из политиков, однако объективно ими провоцируется.

ПАРТИЙНАЯ КАССА

Самый важный для всех без исключения оппозиционных партий вопрос касается денег.

Трудно не согласиться с гениальной формулировкой Андрея Вадимовича Макаревича: «Бесплатно только птички поют».

Политическую партию задумать не сложно, а вот кто ее кормить будет. Кандидатовто ведь не так много. Олигархи да Кремль, а посредине неясная масса сторонников, скорее желающая сама чего‑нибудь урвать, чем что‑нибудь пожертвовать.

Легендарные Камо по дорогам не шляются и банки ради партийного строительства не экспроприируют.

Доходная часть не очевидна, а расходная пугает. Кроме ежемесячного содержания партийных офисов как в регионах, так и в центрах, а также партийных интернетсайтов, деньги требуются для газет, переписки и документации, зарплат наемным работникам, да еще надо проводить разнообразные массовые акции по привлечению сторонников и потенциальных спонсоров. Гигантскую статью расходов составляет предвыборная кампания.

Для уменьшения таких гигантских затрат придумываются разнообразные хеппенинги, которые журналисты могут снимать и бесплатно, поскольку в них хоть что‑то может вызывать интерес широкой публики.

Именно отсюда растут ноги почти всех акций ультраправых, левых, лимоновцев, идущих вместе, и всех остальных, кого сможете вспомнить. Задача облегчается в случае финансирования оппозиции и СМИ одними и теми же опальными олигархами.

Тогда и восьми пикетирующих где‑нибудь в Кузьминках будет достаточно, чтобы сей факт прошел как самая важная новость дня. Если же этих восьмерых не посадили в автобус до Кузьминок, то это тоже новость, но уже о происках режима по зажиму демократии и срыву акций протеста. Но все‑таки одних помидоров и майонеза недостаточно, придется и раскошеливаться, а значит, где‑то брать деньги.

Взять деньги хочется за красивые глаза, чтобы потом не попрекали и ничего не требовали взамен. С этим‑то дело обстояло худо, и надо решать тяжелейший морально‑этический вопрос: как и политическую невинность соблюсти, и апитал приобрести. Все рецепты скорее оказываются психотерапевтического свойства, то есть они ненадолго успокаивают совесть. Остается осадочек, да еще какой.

Олигархов не любят все. Однако если речь заходит о партиях, эту формулировку требуется уточнить. Классово чуждых, то есть не своих олигархов не любят все, но ведь на поведение некоторых, одумавшихся, можно и глаза закрыть, и тогда они уже и не выглядят никакими олигархами, а вылитые крупные бизнесмены.

Партиям, особенно проходящим в Думу, тоже есть что предложить потенциальным спонсорам. Это же не только тривиальные места в партийных списках, которые нужны ищущим депутатской неприкосновенности, но и прямое крышевание бизнеса. Оно заключается как в самых примитивных разовых методах, и не очень дорогих – депутатские запросы, – так и в выездах лидеров партий на место разборок, в том числе и с правоохранительными органами.

Рассказывают, что известного юриста не раз видели в самых горячих коммерческих конфликтах, выталкивающего взашей служителей правопорядка при исполнении. Весь цирк стоил около 50 тысяч долларов.

В течение многих лет ряд партий принимал непосредственное участие как в коммерческой деятельности ресторанов и ночных клубов, так и в работе таможенных постов. Партии эффективно лоббировали принятие нужных законов или внесение требуемых поправок. Было время, когда даже можно было констатировать, что Дума скорее разбита не по партийным спискам, а по олигархическим структурам, которые скупали депутатов на корню.

В общем, возмущаться нечем, партий много – олигархов мало, так что больше чем по две партии в одни руки не давать. Хотя, конечно, есть и такие гиганты, которых одному не потянуть, но такие случаи наперечет, и там позицию диктует власть.

На современном этапе российской истории партии возникли до олигархов. Количество спонсоров и партий было одинаковым и равно одному. Советское государство – коммунистическая партия. При появлении второго игрока, которым оказалась ЛДПР, злые языки решили, что спонсор тот же, хотя уже и не вся страна, а только одно из ведомств – точнее, КГБ. Довольно сложно сейчас установить истину, да и вряд ли целесообразно, не думаю, что КГБ мог позволить себе роскошь не работать с ЛДПР.

Очевидно, что даже если такого рода контакты и были, то очень скоро Жириновский стал абсолютно самостоятельной политической фигурой, превратившей ЛДПР в самоокупаемую организацию – замечательный бренд, столь же узнаваемый, как какой‑нибудь «Макдоналдс».

Необходимо уточнить, что речь идет только о партиях, реально претендующих на места в Государственной думе. Для содержания многих известных, но абсолютно маргинальных политических проектов не требуется существенных финансовых вливаний, для этого достаточно зарплаты или гонораров от творческой деятельности ее членов.

Для пропрезидентских партий, мейнстримных, открыто заявляющих свою платформу как безграничное доверие и любовь к президенту (таковой в настоящее время является «Единая Россия»), никакого дефицита в финансировании невозможно. Страна чиновничья, весь бизнес повязан на властях разного уровня, так что принесут сколько угодно. Сами, с благодарностью и еще будут спрашивать, не маловато ли.

Пальма первенства всегда за сырьевыми кампаниями, чье благополучие напрямую зависит от отношения к ним властей.

Принципиально важным условием является стабильность, чтобы не произошло несанкционированной передачи власти, потому что тогда умение дружить может обернуться отсутствием политического нюха. Не тех поддержал – это гораздо более страшное преступление и перевешивает все Добрые дела, которые уже воспринимаются как хитрое прикрытие враждебных замыслов. Не работает опыт Азии, где бизнесмены на всякий случай дают деньги всем противоборствующим политическим партиям.

Взаимоотношения между партийными лидерами и олиархами очень непростые и нелинейные. Многое зависит от личностей. Например, в истории ЛДПР никогда не было поытки перехвата власти в партии со стороны спонсоров, что было вызвано очень мудрой и жесткой политикой Жириновского.

Сколько бы скандалов ни разворачивалось вокруг персоны Жириновского, он всегда умел прозрачно и грамотно выстраивать свои отношения с дающими деньги. Конечно, прозрачно для бизнесменов, а не для налоговых служб и широкой аудитории.

Учитывая извечный интерес народа к депутатскому благосостоянию, Жириновский разработал целую систему ответов на вопросы о деньгах и собственном образе жизни.

Приемная дверь в дверь с ночным гей‑клубом объяснялась им как необходимость знать все о жизни своих избирателей; машины и квартиры, записанные на вождя, объявлялись партийным имуществом.

Жириновский обожает раздавать деньги, это становится маниакальным, кажется, он только и ждет момента, чтобы кому‑нибудь хоть что‑нибудь дать. Ходят легенды о его путешествии в поезде, где на каждой остановке во время встреч с народом он снимал с себя пиджак и дарил его. Пиджаки не закончились до Москвы.

Судя по заявлениям вождя, в ЛДПР зарплату вообще на себя не тратят, а сразу собирают, чтобы купить велосипеды для детей, поддержать региональные организации, молодежные мероприятия, и прочая, и прочая. Почти каждый из публично говорящих элдэпээровцев (а таких немного) давал мне именно такое разъяснение.

Конечно, я рад за депутатов, видно, у них довольствие не 130 тысяч рублей в месяц, а пара годовых бюджетов какой‑нибудь маленькой африканской страны.

Остается резонный вопрос: а сами депутаты на какие деньги живут?

Про Жириновского так вопрос никто и не ставит. Подарки от Саддама Хусейна в виде золотого «Патека Филиппа» к каждому дню рождения пару лет назад прекратились, а рассказам о том, что за лоббирование интересов нефтяных компаний Жириновский брал лишь проезд и стол, не верит никто, но все равно остаются гонорары от книг и от участия в фильмах.

Вот на что следует обратить внимание: как‑то странно получается, что в пору своей политической зрелости ЛДПР вдруг стала очень привлекательной для авторитетных бизнесменов, решивших проявить себя на депутатском поприще.

Не исключаю, что это связано с яркостью и популизмом лидера, который традиционно пользуется широкой поддержкой электората, прошедшего тюремную школу жизни.

Является фактом попытка включения в федеральные списки от ЛДПР как Анатолия Быкова, так и Сергея Михайлова, которых разные несознательные журналисты почемуто иногда величают Толей Быком и Михасем. Эту вольность оставляю на их совести.

Такого рода инициатива ЛДПР не уникальна, во многих партийных списках присутствуют граждане с сомнительной трудовой биографией. Но вот чтобы такие известные личности, да на ведущих ролях, – это, конечно, ноу‑хау Жириновского, который известен манерой перетряхивать состав фракции от созыва к созыву, оставляя незыблемыми Алексея Митрофанова и Игоря Лебедева.

Выдержав бой, на тех выборах Жириновский сумел провести ЛДПР в Думу, хотя с Б. и М. ему пришлось расстаться.

Думаю, что сработал гениальный рецепт Талейрана: «Если сделка не состоялась, верни деньги».

Партийная касса, как и личный бюджет многих депутатов, пополняется и за счет некогда модного удостоверения помощника депутата, которое было несколько лет назад чуть лине обязательным атрибутом у павших на бандитских разборках, и даже за счет торговли номерами с флагом, ну и конечно депутатские запросы. Сама система жизнеобеспечения Думы до монетизации и подъема зарплат так была хитро устроена, что жизнь народных избранников кардинально отличалась от жизни избирателей. Да и сейчас депутаты очень обижаются, когда возникает вопрос об их окладах.

Торговля местами в партийных списках стала повальной болезнью. На рынке никто с объявлениями не стоял, но знали об этом все. Чем выше вероятность победы партии на выборах, тем места дороже.

С особо честными и принципиальными партиями вопрос решался по‑другому. От них требовалось либо проявить принципиальность при голосовании по ряду законов, либо, когда времена становились тяжкими и было уже не до чистоплюйства, включить доверенных олигархических персонажей в список.

Преимущество данного метода для олигархов с политическими амбициями очевидно.

В случае прохождения в Думу по партийному списку одинокого олигарха его шансы устроить маленький политический переворот и забрать всю партию и фракцию под себя не очень велики. Так как, несмотря на бизнес‑успехи, у него отсутствуют знания, умения и навыки политической и особенно внутрипартийной борьбы, в результате происходит изгнание и довольно сложный процесс либо по смирению собственных политических амбиций и примыкание к другой фракции, либо чрезвычайно капиталоемкий и, как правило, неудачный проект создания собственной партии.

Наиболее убедительные примеры здесь предоставляют КПРФ и «Родина».

Зюганов железной рукой подавляет все попытки финансовых воротил перехватить инициативу. Уже забыт коммунист – игорный воротила Семаго, шансы нынешнего бунтаря Семигина выглядят довольно проблематично. Интересно, что, несмотря на свою политическую платформу, КПРФ отличается известной финансовой всеядностью.

Так, по партийным спискам в 2003 году значился и банкир Линшиц, до этого известный своей дружбой с «Группой Альфа» и полным отсутствием коммунистических убеждений, и генерал от ЮКОСа Кандауров, абсолютно точно соответсвующий образу перерожденца советских времен (страна дала ему все: он был генералом КГБ и пошел служить Ходорковскому, тому самому олигарху, который ограбил народ, «прихватизировав» недра, ну и так далее, по обычному предвыборному плану).

Кстати, у Линшица случилась накладочка, не прошел, далеко в списке стоял.

У «Родины» дела обстоят похожим образом, избавившись от Лебедева, который мудро примкнул к парламентскому большинству, она сохранила добрые рабочие отношения с депутатами от алюминиевых магнатов.

СПС благодаря финансовой стратегии Немцова не зависел от одного спонсора, так что одиозные личности в глаза не бросались.

Гораздо сложнее строились отношения между Григорием Алексеевичем Явлинским и его спонсором.

Позволю себе лирическое яблочное отступление.

Григорий Явлинский – настоящий политик, яркий, мужественный, но что‑то в нем всегда выдавало вечного призера, которому не суждено стать чемпионом. Блестяще образованный, тонкий оратор, интеллигентный, принципиальный и не идущий на компромиссы, он в течение пятнадцати лет является кумиром многих представителей творческой и технической интеллигенции. Как правило, родители‑пенсионеры отдают свои голоса за «Яблоко», а дети – за СПС.

Все, что делал в публичной политике Явлинский, было последовательно, понятно и разумно. Он с первого дня был против приватизации по Чубайсу и предлагал свой путь – 500 дней, – который, на мой взгляд, предпочтительней. Он с первого дня был против ельцинского вторжения в Чечню и требовал импичмента президента. Его непримирая политика в этом вопросе привела к личной драме: его сын был похищен и кисть мальчика изувечена, и никогда Явлинский не использовал эту трагедию для самораскрутки, и никогда не отказывался от своих убеждений даже под таким страшным гнетом.

Почему‑то Явлинского регулярно обвиняли в связях со Штатами, в том числе и финансовых, и он совершенно на западный маневр отстаивал свою правоту в суде. И вместе с этим от выборов к выборам доверие к «Яблоку» падало.

Я не знаю, что случилось на последних выборах, когда еще до полуночи казалось, что «Яблоко» проходит пятипроцентный барьер, а СПС нет, и вдруг общий итог плачевный. Ригорий Алексеевич говорил мне, что он ночью разговаривал с Путиным и тот его поздравил с прохождением, а потом такое разочарование. Кто‑то винит «Яблоко», кто‑то сбой компьютеров, в результате которого произошел вброс голосов в пользу лидера, и доля «Яблока» оказалась размытой. Истину установить можно только в результате беспристрастного судебного расследования, которое сложно провести в любой стране мира, и уж тем более в России, и не столько из‑за ангажированности власти, а из‑за расстояний, волокиты процедуры – пока подсчеты да прения завершат, пора будет новую избирательную кампанию начинать. Однако Явлинский последовательно пытается идти цивилизованным судебным путем.

Во времена Ельцина для меня именно Явлинский воспринимался как основной конкурент действующему президенту.

Один из самых устойчивых и постоянно возвращающихся слухов касался назначения Явлинского то премьер‑министром, то просто министром, и вроде даже какие‑то переговоры велись, но все оставалось по‑прежнему.

Несмотря на небольшую численность «яблочников» в Думах, они всегда были заметны и очень профессиональны. Да и каждый вызывал уважение, можно было быть не согласным с позицией, но по‑человечески все производили очень достойное впечатление.

Не случайно после поражения «Яблока» на выборах многие из проявивших себя в Думе получили предложения поработать в правительстве и в иных органах власти: Арбатов, Артемьев, Иваненко, Задорнов, Крашенинников, Митрохин, ну и конечно давшие по части своих фамилий в название партии Болдырев и Лукин.

Только вот почему‑то всегда в «Яблоке» было неспокойно, и отцы‑основатели разошлись и особо не комментируют причину своего расставания. Некоторые, как Мизулина, говорят о том, что «Яблоко» – это скорее не партия, а секта.

Не думаю, что это справедливо. Убежден, что Явлинский демократ. Правда, у него сложный характер, я, регулярно пытаясь пригласить Григория Алексеевича на передачу, почти всегда уверен, что если мне удастся дозвониться, то он будет предельно корректен, но, скорее всего, откажется. Последнее время его мотивация очень проста – Явлинский борется за свободу слова, требуя прямой эфир, технологические пояснения и особенность сетки вещания в расчет не берутся.

За последнее время в обществе закрепилось мнение, что прямой эфир – это синоним свободы слова, а соответственно запись – чуть ли не страшное зло, идущее рука об руку с цензурой.

О свободных и демократических средствах массовой информации я уже писал.

Хотелось бы отметить, что в 70‑х годах в Советском Союзе прямые эфиры были, но вряд ли они кому‑либо казались проявлением свободы слова.

На телевидении существует своя технология. Любой телевизионщик обожает прямой эфир. Отработал время, в которое программа стоит в сетке, и идешь домой. При этом есть жанры, где прямой эфир хорош, а есть – где он лишает возможности использовать многие изобразительные средства, достигаемые лишь монтажом.

Телевидение прямого эфира всегда художественно менее совершенно, хотя иногда присутствует больше драйва. Но ведь какое количество передач становятся смотрибельными только благодаря редакторским ножницам.

Вырезать можно по‑разному: кто‑то будет выкидывать политически острые куски, но к таким во второй раз не придут. А можно и технические оплошности, простой изза отказа техники, что случается сплошь и рядом, оговорки и длинноты участников, так как течение времени в реальной жизни и на экране воспринимается по‑разному.

Абсолютный телевизионный гений – автор и идеолог как передачи «К барьеру!», так и «Воскресного вечера» – Гаянэ Самсоновна Амбарцумян, с которой я работаю, дружу и у кого учусь с 1999 года, пользуется абсолютным доверием участников наших программ. Они знают, что ничего сущностного не будет убрано, какими бы жесткими ни были высказывания политиков, а весь мусор уйдет в корзину. Монтаж будет идеальным и передача для зрителя заиграет.

Во время записи одной из передач к нам пришла дама, известный телевизионный критик, хотя точнее было бы сказать, человек, получающий деньги за то, что пишет о том что увидела на экране телевизора. Ее манера безапелляционно судить хорошо известна, мне было очень интересно узнать, отметила ли она, что ее выступление в нашей программе подверглось целительному вмешательству со стороны Гаянэ и из более чем скомканного комментария с перепутанными фамилиями удалось выстроить все ровненько и правильно.

Конечно нет. То же самое произошло, когда многие из редакции «Коммерсанта» присутствовали при разгроме г‑на Васильева с г‑ном Фридманом. Тогда еще главный редактор, Васильев проиграл по всем статьям и оставил после себя привкус, нахамив Башмету. Но журналисты оказались верны корпоративному долгу и не написали об увиденном ни слова, не о том, что видели зрители, а о том, насколько программа в эфире соответствовала записи. Не написали и не напишут, потому что свобода свободой, а симпатии не подразумевают объективности. Главное – знать в нашей стране, против кого дружить.

Да и кроме всего прочего, Россия – страна, раскинувшаяся на несколько часовых поясов, поэтому, чтобы не нарушать равные права граждан, надо, по логике Явлинского, заставлять в каждом часовом поясе повторять программу в прямом эфире.

Конечно нет, скажет Григорий Алексеевич, зачем же так топорно. Можно пускать передачу в прямом эфире на Москву, а в записи на регионы. Тогда это будет означать, что передача «К барьеру!», выходящая на канале НТВ в 22.40 по московскому времени в четверг, во всех остальных регионах пойдет в пятницу.

Учитывая, что сетка программ выходного дня отличается от рабочего, то любая политическая программа, выходящая в эфир московским вечером, может появиться на Дальнем Востоке в лучшем случае в субботу, а может, и через неделю, что вряд ли актуально.

Для политиков, ориентирующихся на Москву и Питер, это не важно, а вот для живущих в других часовых поясах принципиально.

Конечно, когда идет активная избирательная кампания и в прямом эфире устраивают дебаты, то политики готовы прийти и четыре раза на дню, но это всего лишь один из телевизионных жанров, причем попробуйте заставить себя спорить с одними и теми же людьми, на одни и те же темы четыре раза в день – не завидую жителям Москвы, им достанется осетринка не первой свежести.

Отсутствие прямого эфира в Англии не воспринимается как трагедия, в целях борьбы с терроризмом англичане приняли решение давать изображение с небольшой задержкой, и никто не считает, что тем самым ставится крест на свободе слова.

Мера свободы телевидения определяется мерой свободы людей, работающих на нем.

Несвободные люди и в прямом эфире найдут способ избежать острых углов. Это делается очень просто: большинство ведущих работает с портативным принимающим устройством связи, которое вставляется прямо в ушную раковину, поэтому и называется «ухо». Именно через него осуществляется связь с аппартной, помещением, где во время эфира кипит жизнь, именно там сидит режиссер, командующий операторами, какой план взять, там же находятся и редакторы, которые могут в любой момент подсказать что‑либо ведущему.

Качество передач многих ведущих резко падало, когда уходили с канала профессионалы, зачастую именно «в ухо» делавшие все программы. Ведущий был говорящей головой, а реальным мозгом оказывался человек из аппаратной. Так было и во времена работы Олега Добродеева на НТВ, когда он практически вел «Итоги», а зрители видели Киселева. Говорят, что фирменное заикание появилось, когда в аппаратной появился новый человек, через слово говорящий «э‑э‑э». Так же, командуя в ухо, можно потребовать предоставить слово одному или другому, в случае если передача начинает идти не в том направлении, как планировалось, приказать оператору взять другой план, убавить громкость микрофона одного из участников, вывести ведущего и дать ему команду уйти на рекламу, а в паузе уже разбираться. Способов множество, а самый эффективный вообще не имеет никакого отношения к телевизионной технологии. Просто люди работают, все понимая с полуслова. Их не заставишь произнести крамольные слова, потому что в их головах нет крамольных мыслей, да и они умеют считать. Замечательная, тонкая, умная и абсолютно «яблочная», Светлана Иннокентиевна Сорокина в передаче «Основной инстинкт» на Первом канале, когда все говорили только о приговоре, вынесенном Ходорковскому, проявила гражданское мужество и вышла с передачей о семейных докторах. Потом можно своим друзьям все объяснить, многозначительно вздыхать и говорить: не дало начальство.

Свобода не может быть дарована сверху, ни начальством, ни президентом, ее можно только завоевать своим ежедневным трудом, осознанным усилием. Но зачем, ведь так удобно списывать собственную несвободу на наличие или отсутствие прямого эфира.

Несколько раз передача «К барьеру!» шла в прямом эфире, на Дальний Восток. Брака не было, поэтому точно в том же виде и по всем остальным орбитам. Критики этого не заметили, но продолжали кричать.

«Свобода слова» при выходе в прямой эфир на Москву для регионов шла на неделю позже. Да и на Москву было бы интересно пустить звуковую дорожку с командами Герасимова Шустеру.

Меня проблема свободы слова очень волнует, так как я замечаю, как большинство политиков делает такое многозначительное лицо и говорит, дескать, если бы у вас был прямой эфир, то я бы сказал.

Во время передачи «Воскресный вечер», на которую, как обычно, не пришел Григорий Явлинский, мы позвали его заместителя, господина Иваненко. Он говорил замечательно и жаловался на притеснения в информационном поле, и я предложил ему вот прямо сейчас на всю страну сказать то самое важное, что ему никак не дают донести до россиян. Пообещал, конечно, ни секунды не вырезать, и обещание свое сдержал. Иваненко очень эмоционально выпалил: «Да власть мы хотим взять».

Ну и где здесь страшная тайна, озвучив которую все буржуины превратятся в тыковку? Разве есть хоть одна партия, которого этого не хочет? По‑моему, на голову Путина и единороссов выливается ежедневно такой ушат помоев, всегда с остаточком (Путин кровавый диктатор и всех задушил), что это уже напоминает, по меткому выражению Михаила Леонтьева, маленьких детей, которые бегают кругами и кидаются какашками.

Ведь кидаются и на радио, и на телевидении, и в печатных СМИ, но все равно кричат, что их притесняют, потому что есть еще программы и журналисты, которые не кидаются.

Что‑то я не очень понимаю, как в условиях диктатуры можно кричать такое и оставаться на свободе, и в замечательном настроении. Ни чилийская хунта, ни сталинский режим, ни товарищи Ким Ир Сен с Саддамом Хусейном такого бы просто не потерпели.

Одно из двух: или кровавый режим и крики с Колымы, плохо слышные из‑за расстояния, или диктатуры нет.

Все‑таки сидит у журналистов и политиков предыдущей формации истовая уверенность Левши, что есть страшный секрет, раскрыв который и прокричав о нем на весь мир, узрим сразу всю правду.

Не могут они понять, что никто из живущих и не скрывал ее, просто видел совсем иную реальность, чем кричащие.

Владимир Жириновский тоже все грозился открыть глаза народу, если ему хоть раз дадут хотя бы минуту прямого эфира.

Дал – так он за все время плохо рассказывал старые анекдоты, хотя при этом сам был хорош.

Характерна такая беда и для Явлинского. Он все правильно говорит, только вот дела все нет и нет. А пока он все говорит, вокруг по‑прежнему творится несправедливость, и возникает явное ощущение, что это всего лишь одна из фасок политического процесса, такой обходной маневр, где нет ни буйства, ни безумства революционной деятельности, и такая очень умная и цивилизованная оппозиция добавляет любой власти лоск. Именно поэтому Ельцин любил Явлинского. Ведь если в России есть такой абсолютно западный по своему обличью и манерам оппозиционер, то, значит, и мы не совсем уж азиопы, как Явлинский нас и величает.

Все 90‑е Явлинский производил впечатление человека, который вот теперь‑то уже что‑то сделает. Но он так и не брался, хотя были все возможности: и деньги, и спонсор и целый канал НТВ, в условиях президентской кампании делавший ставку по прямому указанию своего хозяина Гусинского на Явлинского. Только вот результата нет – фиаско. Может быть, и потому, что для той избирательной кампани попытались придумать Григорию Алексеевичу какой‑то совсем уж несвойственный образ. Добавить брутальности., Вспомнили о его спортивной юности, об успехах у боксерском ринге. По‑моему, в юношеские годы Григорий Алексеевич был чемпионом Украины по боксу. Заставил его сниматься в ролике, который мог бы посостязаться глупости с эспээсовским пролетом, только был существен но раньше.

Явлинский, сидя на скамейке, мучил штангу, а потом работал на боксерском мешке.

Выглядело это ужасно, мешок не хотел делать вид, что на нем работают, и уныло болтался, штанга не поднималась по правильной траектории, да и все происходящее выглядело скорее комиксом. В этом было что‑то от французских комедий, только вот актер был ужасающе растренирован. Я и не сомневаюсь, что Явлинский в прошлом занимался боксом, просто возникало ощущение, что умницу, тонкого, интеллигентного человека мучает злобный режиссер, до этого в зале никогда не бывавший, а денег на консультанта тратить не захотевший. Обсуждая эту ужасную рекламную чепуху, Явлинский признался, что не было времени все оценить и взвесить, вроде взяли, и незадешево, людей, притворяющихся профессионалами, доверились им – и вот результат.

Вечная беда Явлинского – партия есть, а вот команды нет, близкий круг влюбленных почитательниц на окладе есть, искренние сторонники, как великолепные журналисты Минкин и Сорокина, есть, а вот жестких профессионалов, знающих жизнь, нет. Да и желания их услышать не наблюдается. Поэтому вроде и усилий много, да все впустую, все мимо, а потом вдруг как начинается горячечная кампанияборьбе с чемто безумно важным, только вот, к сожалению, граждан не сильно волнующим (как в случае с захоронением радиоактивных отходов), то приходишь в недоумение.

Все правильно, проблема такая есть, ее обсуждение дает хороший избирательный эффект, правда в Голландии и прочих развитых капиталистических странах. Для России хотя тема и наиважнейшая, только людей не сильно беспокоящая. Граждане и не надеются дожить до экологических негативных последствий – вон под боком такая свалка, что на фоне собственного радиационного фона чужой, да за деньги, особо и не смущает. Чернобыль ведь ничему не научил, светящиеся грибочки да яблочки на рынке улетали, так как были дешевыми.

Интересно, ну кто же яблочникам такие советы дает.

Получается как в сказке «Лиса и Журавль»: все хорошо, только никак не сойдется «Яблоко» со своим избирателем. Каждый раз мимо, и спустя время «Яблоко» стало мне напоминать сельского заведующего клубом, который уже сорок лет ходит в гости к местной учительнице и носит один и тот же завядший букетик и давно прокисшую бутылку шампанского. И разговоры такие замечательные ведет, и смотрит в глаза со значением, и даже руку пожимает, только вот на этом все и завершается. А ведь девушка уже давно созрела, но ее никто не собирается слушать, важнее самому говорить и наслаждаться собой говорящим.

Никакой победы с такой тактикой не добиться.

Посмотришь на тех, кто в этой партии, и видишь: люди‑то они милые, но пусть уж лучше ограничатся разговорами. Ведь сколько среди них имевших непосредственное отношение к власти. Задорнов‑то был министром финансов, и к нему остались вопросы и по ГКО, и по дефолту. Слова Явлинского, что партия это не одобряла, воспринимаются уже как хорошая мина при плохой игре. Да и Крашенинников министром юстиции был, сейчас к единороссам пристал, неудобно как‑то.

Самый страшный удар по репутации «Яблока» нанес Ходорковский в присущей ему циничной манере и попал в самое больное место, во многом предопределив поражение на выборах в Думу или, по крайней мере, падение рейтинга популярности.

Отношения между главным спонсором и партией строились до этого на замечательных принципах. Ходорковский поддерживает финансово не потому, что ему что‑то надо взамен, а потому, что он разделяет убеждения Явлинского.

Ходорковский считает необходимым финансирование «Яблока» как важного элемента гражданского общества.

В этой конструкции умиляет, что Ходорковский выступает спонсором, потому что его деятельность идет вразрез с убеждениями яблочников. Никакие аргументы в пользу эффективности избирательной кампании не могут оправдать ни залоговых аукционов, ни фальшивых векселей, ни заурядной предпринимательской нечистоплотности при уплате налогов, ни криминала. Но даже если оставить в стороне экономику, то ведь и политические деяния Ходорковского наносят прямое оскорбление Явлинскому. Ведь одним из основных спонсоров выборов 1996 года выступил именно Михаил Борисович, и именно он максимально использовал выгоду из своего политического веса.

Незадолго до избирательной кампании произошло примечательное событие. Очень правильная и цивилизованная мера – страхование гражданской ответственности – попала в лапы заинтересованных чиновников и бизнесменов.

Первоначальный посыл был и остается безупречным. Если вы своей машиной ударили другое транспортное средство, то теперь не надо проклинать судьбу, продавать квартиру и подтягивать к месту столкновения вооруженные формирования для выяснения отношений. Достаточно купить страховку, на рынке установился очень щадящий тариф – за 100 долларов страховая компания вступалась за вас и покрывала расходы на 10 тысяч долларов. Сумму выплат пострадавшему можно было и увеличивать, а ваш взнос кардинально не менялся, конечно, чуть подрастал.

Казалось бы, замечательно, но страховые компании вкупе с чиновниками насчитали такой тариф и приняли такие процедурные правила, что все автолюбители схватились за голову. Несмотря на резкое увеличение числа застраховавшихся, тариф почему‑то вырос, а коэффициенты, которые были приняты, и вовсе задирали затраты для жителей крупных городов, традиционно поддерживающих «Яблоко» и СПС, до весьма кусающихся сумм.

Шум в обществе был страшный. Я, работая на «Авторадио», был и остаюсь сторонником обязательного страхования, но выступаю резко против грабительских тарифов. Решили мы выяснить, откуда взялись эти расчеты и правила. Сначала все по привычке валили на Думу, но оказалось, что конкретно цифрами занималась согласительная комиссия, в которую входили представители крупнейших игроков на страховом рынке – Минэкономразвития и Минфин. Главную роль играл чиновник кудринского министерства. Со стороны автолюбителей никого не было, а объективность страховщиков хорошо известна.

Любопытно, что почти у всех олигархических структур существует собственная страховая кампания, так что заботу и любовь к гражданам они вобрали с молоком корпоративной матери.

В конечном итоге эта тема обсуждалась так остро, что даже в прямом эфире президенту Путину задали об этом вопрос, и он обещал разобраться и тарифы понизить. (Прошло более двух лет, обещание не выполнено.) В результате моего маленького собственного расследования возникли обоснованные подозрения в нечистоплотности сотрудника Минфина, и его фамилию я частенько склонял в прямом эфире, но он на контакт не шел.

Каково же было мое изумление, когда сего джентльмена я увидел в избирательном списке «Яблока» вкупе с другими господами, доселе мне неведомыми как политики, но с бизнес‑прошлым, тесно афелированными со структурами господина Ходорковского.

Я ожидал их увидеть и у КПРФ, где водились их коллеги, у единороссов, откуда потом они быстро сбежали, да и у любых других партий, в чьей казне пробивался родничок ЮКОСа. Но мне казалось, что Явлинского Ходорковский не станет марать.

Я спросил Григория Алексеевича об этом напрямую во время передачи «Апельсиновый сок».

Явлинский – боец, он понимал, что это репутационный удар, но решил сам перейти в наступление:

– Да, я пошел на это открыто, и заявляю, что это было условием спонсора, в отличие от других партий, я не собираюсь ничего скрывать. Это не мои люди, и я за них не могу отвечать. Если в Думе они будут голосовать против партийных убеждений, то будут немедленно отчислены из фракции.

Мне стало жалко Григория Алексеевича. Надеюсь, в этот момент он искренне верил, что такая мера может хоть кого‑нибудь из олигархата испугать.

В этой истории меня удивил также следующий момент. Ведь не мог Явлинский не осознавать, что если и не лично Ходорковским, то, очевидно, по договоренности с ним финансовая помощь за предоставление мест в списках партии оказывалась теми людьми, взгляды которых принципиально расходятся с яблочными.

Получается некая всеядность, в которой никогда раньше Григорий Алексеевич замечен не был.

Было широко известно, что с идеей объединения левых и правых носился перед выборами Березовский, и якобы к нему за деньгами ездила группа товарищей, то ли от себя лично, то ли от лица КПРФ. Насколько я помню, история оказалась туманной, как Альбион, на груди рвались тельняшки, но осадочек остался. Так ведь то оппозиция, но никак не кремлевская партия.

Ходорковский напоминал игрока, который пошел ва‑банк.

ДЕНЬГИ В БОРЬБЕ ЗА ВЛАСТЬ

На выборах 2003 года произошел резкий сдвиг в политическом мышлении Ходорковского. Он вышел на тропу войны, чтобы не скупить обычную думскую тусовку, как другие нефтяники, а получить думское большинство. Мог ли это не видеть и не понять такой тонкий политический игрок, опытом всех избирательных кампаний, как Явлинский? думаю, что нет – не мог. Задавал ли он себе вопрос, а зачем это надо Ходорковскому? Вопрос правомерный и звучавший многократно – наверное, задавал.

В последние месяцы перед арестом, да и после, Ходорковский заявлял себя как сторонника парламентской республики. С 1993 года в России, в соответствии с принятой конституцией, президентская республика. Таким образом, Ходорковский считал необходимым изменить как систему, так и конституцию. Как любой гражданин в нашей стране, он вправе иметь свое мнение об эффективности разных государственных устройств. Действуя в рамках закона, он должен бы был добиться проведения референдума по изменению конституции и в случае победы принять новую.

Устав от бесед как с представителями кремлевской Администрации, так и с Путиным, Ходорковский, по всей видимости, решил действовать. Тем более что его беседа с главой государства, показанная на всю страну, не оставляла сомнения в глубокой личной антипатии. Что проявлялось и в нарушении дресскода, и в манере разговора, а судя по полученному от президента ответу, антипатия была обоюдной.

Ходорковский не воспринимал Путина как человека, способного помешать его замыслу. Для него президент – всего лишь еще один персонаж политического театра, в котором режиссер совсем не виден. Если сам Путин был человеком неблизким для олигарха, то в Администрации президента трудилось такое количество сотрудников, когда‑то работавших в олигархических структурах и у него лично, что невольно он воспринимал их как своих союзников, а не президентской командой.

Многие средства информации, общественные организации и фонды, как и большое количество журналистов, находились на прямой финансовой подпитке от юкосовских и колоюкосовских структур, поэтому и вызывала сомнения х лояльность, очень похожая на продажность.

Посудите сами. К лету 2003 года в руках Ходорковского Находился ресурс, позволяющий решать проблемы коротким и эффективным путем. Тем более что деньги для этого были. Благодаря промыванию мозгов и блокированию любой негативной информации о ЮКОСе в общественном сознании был создан целый культ как компании, так и самого богатого тогда человека России.

В чем прелесть парламентской республики для Ходорковского? Должность премьерминистра, которого не выбирает народ, а назначают депутаты, при представительском и ничего не решающем президенте.

Ходорковский, видимо, понимал, что уж сколько тумана ни напустить, но президентскую кампанию выиграть ему практически невозможно. Во время передачи «К барьеру!» возник интересный психологический момент: сразу после оглашения приговора Ходорковскому на ринге сошлись Борис Немцов и Михаил Леонтьев. Со стороны Немцова выступала секундантом госпожа Алла Гербер. Когда господин Леонтьев озвучил тезис о невозможности Ходорковскому выиграть выборы, Гербер перешла на крик: «Почему? Почему вы так считает?!» – подтекст был связан с тем, что у Ходорковского отец еврей, и правозащитник Гербер увидела в высказывании журналиста антисемитский подтекст.

Напрасно, во‑первых, Леонтьев парировал, что в России никогда не будут голосовать за олигарха, да еще и самого богатого, а во‑вторых, Михаил Борисович никогда себя евреем особо и не позиционировал, в отличие от его коллег по олигархическому цеху, которые пытались использовать национальную тему и как запасной парашют, и как хороший путь к признанию в западном мире. Так, основателем Российского еврейского конгресса был господин Гусинский, его сменил господин Невзлин. Для поставленных задач структура оказалась действительно хороша, правда, заниматься реальной работой пришлось совсем другим людям, которые, оставив в стороне политические завывания, стали помогать детям и старикам.

Не касаясь национального вопроса, можно уверенно сказать, что шансы самого богатого человека в стране выиграть выборы близки к нулю, и не только в России, но и в Западной Европе и в США.

Еще раз подчеркну, выиграть выборы – это ни в коей мере не означает, что Ходорковский не имел права баллотироваться. факт же надрывного муссирования еврейского вопроса не менее омерзителен, чем проявление зоологического антисемитизма.

Оставался единственный путь, который и был Ходорковским выбран. Но поездки в Америку и встречи главы ЮКОСа с влиятельными политическими силами не дали желаемого результата, о чем можно судить по отсутствию действительно жесткой позиции по отношению к России со стороны как Белого дома, так и Капитолия.

Довольно жалкие заявления очень небольшого числа сенаторов и конгрессменов, как и невысокопоставленных представителей Администрации, скорее подтверждают мое мнение.

Если обратить внимание на пресс‑конференции глав государств стран восьмерки, то можно увидеть, что и на прозвучавшие там прямые вопросы были даны очень мягкие и обтекаемые ответы. В частности, и потому, что во многих странах были попытки такого рода вмешательства в политику со стороны бизнеса, и они пресекались очень жестко. Просто прошло уже очень много лет, и сама структура финансирования политических партий в том виде, в котором она сложилась в России, невозможна.

Величина пожертвования строго ограничена, и источники отслеживаются.

У нас в какой‑то момент времени партии превратились в политические отделы олигархических структур наравне с отделом по связям с общественностью, зачастую его и подменяя.

Политические амбиции Ходорковского не вызвали понимания и в олигархических кругах, где установилось мнение, что Миша стал неадекватен.

Ходорковскому казалось, что олигархов можно объединить под знаменем борьбы с чекистским режимом Путина, лозунг, звучавший замечательно для демшизы, не проходил у людей, слишком хорошо знающих и историю ЮКОСа, и методы его работы, и обилие чекистов в самой компании. Да и незачем было всем объединяться, скорее, наоборот, сама идея войны одного из них с властью предоставляла остальным возможность поживиться.

Все‑таки правильно олигархи сами себя называют – пауки в банке, и даже угроза их существованию не заставит их объединиться.

Трагедия Ходорковского связана и с тем, что, будучи обычно очень осторожным, он вдруг искренне поверил в свое мессианство и непогрешимость.

В его команде не нашлось ни одного человека, к которому бы Ходорковский прислушивался настолько, чтобы усомниться в своей затее, но уже зато было море тех, кто кричал, что уж если чего МБХ захочет, то так и будет.

Не случайно сотрудники центрального офиса ЮКОСа производят впечатление людей зомбированных, это уже скорее какая‑то секта – никаких намеков на «Яблоко».

Все происходившее с Ходорковским довольно близко наблюдал Явлинский. Думаю, что ему, очень многое повидавшему в политике, было очевидно, что Ходорковский не преуспеет. Вряд ли при таком премьере Явлинский согласился бы войти в правительство.

Интересно, что в письмах Ходорковского из неволи больше уделяется внимания правым, чем Явлинскому, и скорее именно правым принадлежит первенство в создании некой фронды.

Письма Ходорковского – это отдельный жанр и, пожалуй, продолжение всего того, что он делал и раньше, – манипуляция.

Ходорковский, по мнению многих людей, был убежден в своей избранности и интеллектуальном превосходстве над всеми. Он всегда был прагматичным блестящим мани пулятором, абсолютно лишенным моральных ограничений, что проявилось и в скупке им парламентариев, чиновников, управлений и силовых структур разваливающегося КГБ. Цель была одна – обогащение, брать все, что вокруг, хапать, тащить любой ценой. Ему все всегда сходило с рук, и он шаг за шагом убеждался в собственной непогрешимости. Письма Ходорковского свидетельствуют о кризисе eё идеологии. Цель их понятна: напомнить о себе и бороться за общественное мнение, выжидать.

И результат налицо – общественное мнение окрестило Ходорковского главным правым, но не яблочником, и это показательно, так как письма, видно, пишут уже другие советники.

К сожалению, в России политтехнологи являются психотерапевтами для несостоявшихся политиков и пытаются угадать изменения настроения своих клиентов, строча за них более чем сомнительные и очень непоследовательные тексты.

Должно быть, именно с этим связаны метания Михаила Борисовича справа налево.

Невозможно говорить о стройной идеологии, ведь решается политическая задача.

Теперь, когда приговор вынесен и Ходорковский находится в зоне, в ход идут традиционные пиаровские приемы, которые должны тронуть сердца россиян.

Вот уже и православный батюшка посещает Ходорковского, и все чаще звучат слова о Боге. От либерала – к православному державнику. Странный путь олигарха. Вот только слов раскаяния о загубленных ЮКОСом людях я так нигде и не услышал. Да и кто их вспомнит. Выгодно жалеть МБХ, да и ответственности никакой. По информации, опубликованной Марком Дейчем, в компанию по созданию нового образа Ходорковского и по его юридической защите вложены многие миллионы долларов.

Причем эффективность этих вложений оказалась не очень высока.

На передаче «Воскресный вечер» Марк говорил о том, что юристы получили более четырех миллионов долларов. Учитывая их квалификацию, вполне разумная сумма, но вот что меня смущает. В сентябре развернулась интрига вокруг даты слушания дела в апелляционной инстанции. Многие наблюдатели были удивлены, что адвокаты не дождались буквально суток до того момента, как истечет срок давности по основному эпизоду дела. По Москве пошли слухи, что мастодонты юриспруденции просто не учли, что в России сделка считается вступившей в силу в момент регистрации контракта в соответствующих инстанциях, а не его подписания. Речь шла о разнице в два дня. Надеюсь, что злопыхатели наговаривают, но в любом случае странно. Да и вся защита была построена в форме политического пиара, так что мягкий приговор, должно быть, и не был нужен.

Печально, но ведь реального Ходорковского уже давно нет. Есть некий образ, к созданию которого причастны многие, но уже не сам МБХ. Оппозиции он нужен как флаг и страдалец, о нем пишут сказания в стиле Ленинианы, публикуя их всюду, где это возможно. О трагедии обычного земного человека забыли. Самое страшное, что может случиться для всего этого веселого сообщества пиявок, осваивающего деньги опального олигарха, то, что после выхода на свободу Ходорковский потребует финансовых отчетов. Вот уж будет стонов, только выйдет ли он, его гибель ведь так на руку олигархическому подполью. Готовая икона да кровавое пятно на репутации власти – и никакой конкуренции.

ПЕСТРЫЙ СПЕКТР НОВООБРАЗОВАНИЙ

Поучительна и судьба Комитета‑2008 как попытки организовать некое политическое образование. Удалось подтянуть очень странный набор разной степени известности людей. Такой классический пиартехнологический продукт. Присаживаются граждане политологи и прочие консультанты на скамеечку и думают, как бы освоить бюджеты.

Деньги могут быть выделены как на прокремлевскую, так и оппозиционную структуру.

Приходят им в головы замечательные идеи, правда, уж больно все похожие друг на друга, и создаются политические проекты из совершенно одинаковых посылов.

Если угодно, то такой политтехнологический «оливье».

Начинается с посыпания головы пеплом и причитаний об отсутствии моральных авторитетов в стране. Обязательно надо попереживать о попрании свобод. Тяжелой жизни, продажности чиновничества, диктатуре и засилье… (вставить по вкусу – чиновников, чекистов, евреев, кавказцев, питерцев…).

Позже добавляется необходимый ингредиент – узнаваемость персонажей. Надо учесть и интересы инвесторов, хорошо бы совместить несколько ипостасей в одном человеке. Для этих целей очень хороши журналисты и медиаменеджеры, так как тогда не надо тратить деньги на их издания.

Если спонсоры производят впечатление провинциалов, то на них очень хорошо действуют магические слова‑заклинания: интернет‑сайт, он‑лайн конференции, виртуальная приемная, персональные страницы – низкую эффективность капиталовложений в эти игрушки можно легко пояснить притягательностью такого рода ходов для молодежи. Хотя скорее всего спонсоры и спрашивать‑то не будут.

Тем более что многие сейчас и не могут общаться с плодами своих затрат иначе как в виртуальном пространстве из своего прекрасного далека. Так как в случае реальной встречи в России сотрудники генерального прокурора Устинова могут оказаться попроворнее грузинских и прибалтийских пограничников.

Со времен Ноя не удается избежать тяги к принципу формирования – каждой твари по паре, и набиваются в новые образования журналисты, артисты, бывшие чиновники, спортсмены. Одним словом – тусовка.

Комитет‑2008 составлен именно по такому принципу, только в нем еще нашлось место неопределившимся политикам, замечательным юмористам, а все остальные по списку.

Правда, с моральными авторитетами подкачали. Уважаемые люди есть, но вот их моральный авторитет вызывает некоторое сомнение. Никто из комитетчиков не завоевал такой всенародной любви или уважения, как Юрий Никулин, Зиновий Гердт, академик Сахаров.

Да и вся деятельность оказалась типично российской правой. Несуразной.

За недолгое время Комитет‑2008 вначале громко заявил о себе – вот прямо завтра – и все… майдан на вашу голову, а потом стали просто разбиваться на мелкие кучки по принципу кто тут самый правый и практически самораспустились безо всякого внешнего воздействия.

Больше всего меня восхитил Владимир Рыжков – человек‑загадка. Кто он по политическим убеждениям, я не знаю, точнее, не уверен, что он и сам знает.

Большой, с очень добрым лицом, он один из редких демократов, кто Действительно не богат. Хорошо говорит, всегда выигрывает выборы в крае, откуда родом, и по‑прежнему с ним связан. Замечательно образован. Историк и любит историю. Очевидно, много читает и производит впечатление милейшего человека и, должно быть, таковым и является. Но только с его позицией все равно никак не удается определиться.

В момент его появления в большой политике гораздо заметнее был его однофамилец, поэтому Владимир получил прозвище Маленький.

Владимир Рыжков все делает вроде точно, но ему не хватает какой‑то лихости, чтобы прекратить быть повзрослевшим отличником и действительно задышать полной грудью. В его карьере все время происходит некое бурление, которое совершенно неожиданно подкидывает Рыжкову феноменальные карьерные возможности, и он раз за разом их не только не использует, а выкидывает некий фортель, оставляющий всех в недоумении.

Как так могло получиться, что непримиримый борец с чиновничеством и «Единой Россией», еще совсем недавно был одним из лидеров замечательной партии, которая запомнилась многим по избирательному плакату: Черномырдин с ладонями сложенными крышей – «Наш дом Россия».

Рыжков потом говорил, что в партию не вступал, а был членом фракции, правда, совсем не рядовым, но сделал это, чтобы попытаться оказать реальную помощь своему региону. Тот же здоровый прагматизм, который в российской политике многим заменяет убеждения. К прагматизму прибегаешь, если востребован сильными, а если потерялся, то хорошо работает критический подход.

В конце 2003 года у Рыжкова появился шанс, когда именно его прочили в лидеры мертвозамышленного проекта по объединению СПС и «Яблока» для выдвижения единого кандидата.

Рассказывают, что и к Владимиру ездили, и к олигарху за финансированием его водили, а Рыжков все равно чего‑то испугался. Ну никак полной грудью воздух не наберет и на что‑нибудь не отважится.

В Комитете‑2008 на фоне всеобщего объединения Рыжков вдруг резко вскочил и побежал совместно с Каспаровым новую партию сооружать.

Все остальные комитетчики тоже никак не соберутся с мыслями, поэтому что же их всех объединяет, кроме личной нелюбви к Путину и утерянных позиций, как материальных, так и статусных?

Есть своя фракция и у бывших сотрудников Гусинского и Березовского, которые потеряли каналы и издания и теперь мучительно пытаются найти себя в новых реальностях, как Киселев.

Все это действо по созданию площадки для объединения демократических сил, на которое со стороны смотрит и Явлинский, намекнув, что платформа для объединения есть – это «Яблоко», вызывает колоссальное уныние. Опять болтовня, самолюбование, тусовочное кокетливое фрондерство.

Возможно, это мое личное ощущение, но критике власти как слева, так и справа не хватает хоть какой‑либо конструктивной составляющей. Все обсуждения ведутся на высочайшем градусе накала, который не позволяет услышать друг друга.

Проблема кроется в разочаровании. Политические игроки в широком смысле слова, то есть не только действующие лица, но и журналисты, аналитики, представляют очень узкий слой. В силу исторических обстоятельств именно представители антикоммунистической – либеральной общественности доминируют на арене СМИ, именно их разочарование и тревога перед будущим транслируется и на остальное общество, которое зачастую совершенно равнодушно наблюдает за этой рефлексией.

Время, породившее основных лево‑правых участников нынешних политических баталий, проходит, и вместе с ним отступают и его герои.

Уход их мучителен, некрасив, сопровождается ссорами с идеологически близкими и разрывом с еще недавними акомыми. Яркий пример – недолгое падение «Московких новостей» под руководством Киселева. Вот уж где амбиции затмили все. Желание покрасоваться и непонимание привело к рабочему конфликту.

Однако у либералов не бывает рабочих конфликтов, а у журналистов – работы, в которой они ничего не понимают. Либералы видят во всем политику, а журналисты, из‑за того, что им приходилось о чем‑то рассказывать, начинают считать себя профессионалами в этой области.

Если же перед нами одновременно и либерал и журналист, то можно не сомневаться, что этот человек способен на многое, точнее, он уверен, что способен на многое.

Результат очевиден.

Почему‑то никогда актерам, игравшим роли сталеваров, не приходило в голову идти и варить сталь, ажурналист и это бы смог.

Трогательным является и поведение Невзлина при продаже «Московских новостей».

Напомню, что он обещал отдать их хоть за доллар, лишь бы газета жила. Не знаю сумму сделки между Невзлиным и Рабиновичем, но украинский покупательжаловался, что сразу после оформления сделки бывший уже хозяин газеты, по‑прежнему являющийся собственником здания, где находится редакция, повысил аренду в два раза.

Никогда не надо забывать, что основная идея и любое деяние олигархов преследует исключительно денежный интерес.

Разочарование свойственно всему политбомонду 90‑х, и скоро можно открывать психоаналитические кабинеты для этих пациентов. Понять их можно. Казалось, что после падения коммунизма в стране будет хорошо. Короста спадет с людей и строя, и к старому возврата не будет. Не получилось. Идеология отрицания прошлого оказалась недостаточной для построения будущего. Тем более что большинство считало, что их вклад в дело победы над коммунизмом состоял в кухонных беседах.

И даже самые ярые борцы с коммунизмом, те, которые за свои убеждения и пострадали, не имели ни малейшего представления ни о законности, ни о демократии и напоминали большевиков наоборот.

Трагедия элиты, сформированной в то время, это ее библия, а именно серый кирпич «Истории партии», они все большевики наоборот.

Продолжают мыслить императивами К. Маркса и Ф. Энгельса. Все нынешние политпроекты, от них исходящие, парафраза на «Манифест Коммунистической партии» и принципы строительства ВКП(б).

Смешно и глупо винить этих людей в отсутствии понимания демократии, все их представления об этом предмете базируются на столкновении с западным укладом, причем лобовом и зависимом, то есть либо в качестве просящих, либо обожающих, либо политэмигрантов.

Им свойственно обожание, вплоть до слепого преклонения перед США, и глубочайшая ненависть ко всему российскому, что не принимает их или смеет им возражать.

Это не наша общая вина, скорее родовая беда. Мы получили демократию, а точнее, конец коммунизма, в результате сложных интриг в политбюро, помноженных на загнивание всей соцсистемы.

Мы не боролись за свободу, и усилия 1991 года при всей их значимости были уже на шестом году перестройки. А главное, мы так привыкли быть лично ни в чем не виноваты, что и коммунизм приписали инопланетянам, немцам, евреям, но только не разглядели причин российского ужаса XX века в нас самих.

Народ опять оказался одурманен так же, как и сейчас, кто‑то считает, что народ не виноват.

Никто нас не дурачил, как мудро заметил Жванецкий: «Заговор против страны есть, и в нем принимает участие весь народ».

Именно проявление нашего национального – странового менталитета и породило не шведскую модель, а советскую, именно червоточинка вовсю в нас расцвела в годы Репрессий, когда многие сидели, а еще больше людей стучало, сажало и охраняло.

При падении коммунизма опять проявились не лучшие качества коллективного подсознательного, а его бесы. Бандитизм, воровство, коррупция, замешенные на склонности к отчаянию, политической пассивности и алкоголизме населения, и привели к уродству построенного на обломках социализма государственного здания.

Страна подвига и порыва, но не тяжкой ежедневной работы. Привыкшие разрешать себе все, мы точно соответствуем печальному анекдоту. “Новый русский говорит сыну: «Сынок, запомни, всех денег не заработать – большую часть придется украсть».

Нельзя подарить демократию – ее можно только выносить и мучительно, поэтапно строить.

Смириться с тем, что разрушение коммунизма не приводит автоматически к построению демократического капиталистического общества, очень сложно, хотя, если вдуматься, это очевидно.

Так, крах монархии в России ведь не привел к торжеству демократии.

Россия страна пророков. А надо еще и делать, и законы писать, и, что совсем несвойственно нам, их соблюдать всем.

На сегодняшний день постаревшим элитам даже некого винить, кроме себя, в потерянном историческом шансе на глобальное улучшение страны, которое было бы заметно не только одному отдельно взятому Чубайсу да олигархам с членами их семей, но и народу.

Признать такое – равноценно уходу с политической арены, что для большинства означает и потерю средств к существованию. Кто же с таким смирится, и они барахтаются, рождаются новые гениальные проекты, но все замешены на старых дрожжах.

Когда я помогал Грегу Кохану нанимать людей на работу в московский офис компании «Кока‑кола», он сказал пророческую фразу: «Все кандидаты так хорошо говорят поанглийски, что начинает невольно казаться, что они понимают смысл сказанного».

Элиты замечательно говорят по‑русски, регулярно произнося ключевые слова: законность, демократия, частная собственность, свободные выборы, независимые средства массовой информации. Однако в результате своей двадцатилетней деятельности им удалось доказать, что, придя во власть, они моментально начинают вкладывать в эти слова свое понимание. А если даже тысячу раз говорить, вот вам конфетка, она вкусная, а люди, раз за разом пробуя ее, чувствуют вкус дерьма, то на тысяча первый раз уже конфетки и не хочется.

Туризм тоже повредил элитам, ведь пока ездило не так много россиян, можно было рассказывать о западной жизни все что угодно, а теперь у людей есть и свое мнение, и оно очень отличается от мнения элит, находящихся в состоянии духовной эмиграции.

Преступно любить Родину, закрыв глаза, необходимо видеть, понимать и ненавидеть все недостатки и выкорчевывать их, преступно также и огульно ее ненавидеть.

У нынешних сходящих с политической арены появилась забавная манера: вывалившись из активной обоймы, грозить пальчиком и говорить о потере курса на демократию.

Мой любимый персонаж – Михаил Касьянов. Бесспорно, очень сильный профессионал, долгие годы отработавший в структурах власти, вдруг сейчас стал критиком, практически новым знаменем оппозиции. И вот уже пресса готова его поддержать.

Красивый голос, представительная внешность, и главное достоинство – умение не ответить ни на один вопрос. В моем эфире на канале ТВС господин Наздратенко, только что снятый с должности главы комитета по рыболовству, обвинил Касьянова (в ту пору премьер‑министра) в получении многомиллионной взятки за обеспечение интересов рыболовецких компаний, подчиненных губернатору Дарькину. Я наивно ожидал, что хоть что‑то после этого должно произойти. Снимут Касьянова, Касьянов подаст в суд на Наздратенко, заведут дело и проведут расследование. Я ошибся – ничего не произошло, Касьянов остался где и был, а Наздратенко был назначен на должность заместителя секретаря Совета безопасности. Именно при Касьянове как коррупция, так и откровенное принятие решений в пользу конкретных олигархических структур даже перестало стыдливо прятаться в тень.

История с получением дач премьер‑министром анекдотична и показательна, когда по его просьбе олигарх Фридман помогает решить вопрос, и угодья достаются скромному Касьянову за проценты от реальной стоимости.

Никогда о своих доходах Касьянов не говорил, а на все обвинения отвечал, что это политические преследования. Замечательный ответ. Из средств массовой информации ушли истории «о двух процентах» – так было раньше модно говорить об этом персонаже. Все забыто, ведь он теперь свой – либерал, а не чиновник‑мздоимец, работавший в интересах ряда олигархических коммерческих структур настолько неприкрыто, что по Москве долго ходила история о министре из питерских, который на повышенных тонах выяснял отношения с Касьяновым, обосновывая, почему он называет его вором и мерзавцем, и только благодаря вмешательству Путина конфликт удалось погасить, хотя его участники долго между собой не разговаривали.

Но там речь шла о каких‑то военных контрактах, да и для либералов вся эта грязь так неинтересна. А чиновники, которые знают правду, молчат. Им ведь и нельзя говорить – некорректно, да и зачем, ведь все равно средства массовой информации, ориентированные классово – по‑большевистски, не поверят.

Вот и говорят о том, что уже за спиной бывшего премьера встает мощная поддержка олигархической фронды, и поведут они народ на бой.

Каждый из вынужденных эмигрантов‑мечтателей не пользуется в народе никакой поддержкой, но играть в публичную политику они обязаны. Иначе в любом другом случае шансы на их выдачу в Россию по открытым уголовным делам очень высоки.

Березовский с Патрикацишвили, Невзлин, в чем‑то Гусинский никогда не воспринимались в России как образцы гуманизма и порядочности. Они не забывают рассказывать о том, что Россия – это бизнес‑проект, принадлежащий олигархам, во главе которого они поставили наемного менеджера президента и уверены, что в любой момент могут его снять и назначить кого‑либо другого.

Бредовые мысли об очередном кандидате в президенты проносятся в мозгу Березовского со страшной скоростью. Теперь это Касьянов. Еще раньше на вакантное место прочились многие – от Пруссака, который об этом ни сном ни духом не ведал, до Рыбкина, который от ужаса сбежал в Киев и провел там пару (судя по его странным рассказам) удивительных дней. Но все равно эти персонажи из одной и той же тусовки, ненавидящие друг друга и поэтому в конечном итоге все заканчивающие ссорами и разборками. Для них Касьянов удача, он известен на Западе, что повышает и позиции беглецов, да и сам статус политэмигрантов все же выше, чем казнокрадов и заказчиков убийств.

Касьянов – один из их тусовки, понятный, предсказуемый, проверенный годами совместных операций. Он свой для олигархов, именно поэтому он и тусуется с ними на 115‑метровых яхтах и по заграницам и всем своим видом и предыдущей жизнью доказывает тезис: в России видят в прошлом будущее.

Олигархическое правление мы уже видели, шансов выиграть выборы, призывая вновь вернуться к этому, нет никаких – и быть не может, и не помогут все собранные деньги от любых спонсоров. Касьянов – этакий Ходорковский, но вид сбоку. Ведь именно при таких чиновниках и могли появиться такие же олигархи.

Тени прошлого будут постоянно являться, пока в обществе не выработается понимание всей порочности олигархической модели, когда страну отдали на откуп олигархам. Была построена версия бандитского олигархического капитализма, и обслуживающие этот строй интеллектуальные элиты так же дискредитированы, как и он сам. Понимание этого придет к элитам лишь при осознании, что когда они говорят о колоссальном улучшении жизни граждан, то они имеют в виду себя и своих друзей, а не народ.

Нынешний этап в истории особенно тяжелый, так как мы привыкли назначать когонибудь одного ответственным за все и снимать всякую ответственность с себя.

Теперь таковым является Путин, он президент, пусть сделает нам хорошо, да побыстрее.

Так не получится. Роль и ответственность президента колоссальна, но и пассивность народа непозволительна.

Самое тяжелое – это научиться выдавливать из себя Раба, стыдливо ворующего при предоставившейся возможности и радостно оправдывающего любые собственные низости и отсутствие гражданской позиции рядом с бессмысленностью всего творящегося вокруг.

Посмотрите, как много людей не ходят на выборы, тем самым отдавая страну на откуп очень разным гражданам. Не ходит самая экономически активная часть общества, что приводит к отсутствию ее голоса в политике. Поэтому и нет сейчас партии, за которую могли бы проголосовать представители активной созидающей части общества. Мы с вами обоснованно привыкли считать политику делом грязным и недостойным, тем самым оставляя ее столь же сомнительным избирателям.

Сейчас нет борьбы белого с черным. Задача гораздо сложнее. Отмыть страну от черноты, постепенно, через разные оттенки черного, постоянно осветляя, перейти к белому. Для этого требуется тяжелый, коллективный и ежедневный труд, который должен привести к построению демократии и выработке демократических законов и норм.

В России же пока не удается построить гражданское общество из‑за полного отсутствия граждан с активной позицией. К сожалению, подавляющее большинство – это критикующие и ждущие, когда за них все сделают и они смогут проснуться богатыми и здоровыми в процветающей демократической стране.

Не все, однако, так плохо, постепенные изменения, и на мой взгляд, к лучшему, все‑таки происходят.

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ ПУТИН И МЕТАМОРФОЗЫ В ЕГО БЛИЖАЙШЕМ ОКРУЖЕНИИ

Благодаря приглашению Эллы Панфиловой я стал членом Комиссии по правам человека при президенте Российской Федерации. И вот в преддверии Дня защиты прав человека нас всех приглашают в Кремль на встречу с президентом Владимиром Путиным. Год это был 2002‑й.

Ночью я поймал себя на рабской мысли. А вдруг я ему не понравлюсь. Вот подходит он ко мне и говорит: «А вот вы, Соловьев, мне не нравитесь совсем, и программы ваши не нравятся». Действительно, а почему они должны ему нравиться. И что мне после этого прикажете делать? Глупо улыбаться или тут же эмигрировать? Мне стало очень стыдно за эти мысли, и было довольно сложно от них избавиться, да и признаться самому себе, что где‑то внутри меня есть еще капли недовыдавленного раба. Давить надо и выдавливать.

Утро было очень холодным, и мы продрогли у этой башни в ожидании завершения проверок.

Я вспомнил, как бабушка учила меня этикету, в частности поведения за столом, и приговаривала: представь, что ты на приеме у турецкого посла или английской королевы. Н‑да, говоря языком моих детей, королева отдыхает. Путин будет покруче.

Когда с мороза мы прошли в Георгиевский зал, то и здесь напряжение не спало.

Гигантский круглый стол, стулья, где‑то там роятся охранники, и в отгороженной зоне журналисты. Мерный гул и появляющееся чувство голода. Должно быть, реакция на стресс.

Мы рассаживаемся по местам в соответствии с именными табличками, стоящими на столах, и с нетерпением ждем президента. Вдруг двери распахиваются, и он появляется в сопровождении Владислава Суркова, который идет к своему месту, а президент обходит всех присутствующих и здоровается с каждым за руку.

Меня потом часто спрашивали, какой он – вблизи. Невысокого роста, я чуть выше, хотя у меня 175 см. Очень необычный цвет глаз. Небесно‑голубой. Очень уставшее лицо. Рукопожатие плотное, ладонь сухая и холодная. Я подумал, что можно было бы и побороться, но, пожалуй, не место, да и народ не поймет.

Сенатор от Чеченской республики Умар Джабраилов как‑то раз очень справедливо заметил после встречи с высокопоставленным кремлевским чиновником: «Очень приятный и обаятельный человек, только вот не знаю, то ли это От его обаяния, то ли от его должности».

Встреча с президентом мне запомнилась и прекрасной Ренировкой для моего немалого эго. Во время дискуссии ВВП, отвечая на мое выступление, назвал меня коллегой Соловьевым.

К